Служба продолжается

Глава 6. "Доктор Бельская"

Лазарет ВМБ «Святой Михаил», 25–26 сентября 1890 года

На второй попытке боль пришла без предупреждения.

Она началась под ладонью Бельской и прошла внутрь груди тонкой горячей нитью. Не удар, не ожог. Скорее ощущение, будто кто-то медленно проталкивает провод между рёбрами, обходя кость и цепляя всё живое по дороге.

Андрей втянул воздух.

— Стоп, — сказал он.

Свет погас раньше, чем он закончил слово.

Бельская убрала ладонь. На её пальцах остались бледные голубые искры, одна за другой ушли под кожу.

— Где?

— От груди к позвоночнику. Потом вверх, к левому плечу.

— Характер боли?

— Горячая игла.

— Сердце?

— Не похоже.

— Решать буду я.

Она прижала стетоскоп, сосчитала удары, потом надела ему на запястье широкую кожаную манжету. К манжете вместо резиновой груши крепилась металлическая капсула с двумя стрелками. Бельская повернула винт. Кожа сжалась вокруг руки сама.

— Сто пятьдесят на девяносто два, — сказала она. — Для покойника бодро.

— Я нервничаю, когда врач светится.

— Я не свечусь.

— Пальцы светились.

— Это остаточный отток. Нормальное явление.

— Для вас.

Бельская записала показания и нажала медную кнопку у кровати. Через минуту вошла женщина лет двадцати пяти в сером платье и белом переднике. На шее у неё висела овальная пластинка с красным крестом.

— Анна Павловна, принесите второй регистратор, сосудистую пластину и позовите Петра Фаддеевича. Скажите, что мне нужен человек по приборам, а не его мнение о пациенте.

— Он всё равно принесёт оба, — ответила сестра.

— Тогда мнение оставит за дверью.

Анна Павловна посмотрела на Андрея. Не с любопытством — скорее проверяя, не требуется ли простыня или таз.

— Воды хотите?

— Хочу.

— Маленькими глотками.

Она налила из графина и подала стакан. Андрей выпил половину. Вода пахла серебром, как та, что дал Кудинов.

— Что в ней?

— Ничего, — сказала сестра. — Графин обеззараживающий.

Она ушла.

Бельская подвинула стул ближе.

— До моего осмотра фельдшер дважды пытался снять обычную диагностическую реакцию. Оба раза прибор не увидел привычного контура. Сейчас я провела слабый пробный поток. У обычного человека он замыкается по существующим каналам и возвращается к диску. У вас поток пошёл в ткани.

— Плохо?

— Если бы он остался там — да. Но прибор показал возврат с нескольких направлений одновременно.

— По-человечески.

— Представьте водопровод.

— Уже лучше.

— У всех людей есть трубы. В младенчестве тонкие и мягкие, затем они расширяются там, где ими пользуются. К вашему возрасту рисунок давно определён. У лекаря — один, у бойца — другой, у человека без дара всё равно остаётся сеть малой естественной циркуляции. У вас труб нет.

— Совсем?

— Были бы совсем — проба рассеялась бы равномерно. Вместо этого энергия начала прокладывать путь там, где его не существовало минуту назад.

Андрей посмотрел на собственную грудь. Кожа не изменилась. Под ней оставалось слабое покалывание.

— Поэтому боль?

— Вероятно.

— Вы часто лечите то, о чём говорите «вероятно»?

— Каждый хороший врач. Плохой говорит «точно» до вскрытия.

Дверь распахнулась. Вошёл полный мужчина с редкими волосами и серыми усами. Он катил перед собой тележку, на которой стояла латунная коробка с двумя барабанами, стопка пластин и пучок проводов в шёлковой оплётке.

— Старший техник лазарета Пётр Фаддеевич Журба, — сообщил он Андрею, хотя тот не спрашивал. — Госпожа доктор утверждает, будто у неё опять приборы виноваты.

— Я утверждаю обратное, — сказала Бельская. — Первый регистратор исправен. Мне нужна независимая запись.

— Независимых записей не бывает. Бывают правильно заземлённые.

Журба установил коробку, проверил уровень спиртовым пузырьком и протянул к кровати четыре провода. На концах были плоские стеклянные лепестки.

— Грудь, спина, оба предплечья, — распорядился он. — Волосы мешать будут.

— Переживёте, — ответил Андрей.

Лепестки приклеились к коже без клея. От каждого по проводу пошло слабое фиолетовое свечение. Барабаны завертелись. Игла коснулась закопчённой пластины и прочертила первую линию.

— Сердечный ритм пишет? — спросил Андрей.

Журба поднял голову.

— И его тоже. Откуда знаете?

— У нас похожий принцип. Только регистрируем электрические импульсы.

— Электрические? От сердца?

— От разности потенциалов при возбуждении мышцы.

Техник посмотрел на Бельскую.

— Это он сам придумал?

— Считайте, что да. Работайте.

— Если правда, надо Крестову сказать. Мы нервный фон электричеством только в опытах снимаем.

— Пётр Фаддеевич.

— Молчу.

Не молчал он ещё минуту: ругал плохой контакт, переставлял лепесток, требовал не дышать глубоко. Наконец барабаны пошли ровно.

Бельская включила серебряный диск на минимальной отметке.

На этот раз боль была слабее. Андрей чувствовал, как тепло касается кожи, собирается под ключицей и раздваивается. Одна ветвь шла вдоль руки к ладони, вторая — внутрь, к позвоночнику. Там появилось ещё несколько направлений. Они не были трубами. Скорее тропами в мокром снегу, по которым впервые прошёл человек.

Игла на регистраторе задрожала.

— Не увеличивайте, — сказал Журба.

— Я не увеличиваю.

— Тогда что это?

Линия на пластине разделилась надвое. Первая повторяла ритм сердца. Вторая шла рядом, сбивалась, пыталась пересечь первую и уходила к краю.

— Выключайте, — сказал Андрей.

Бельская уже выключила.

Журба снял пластину, поднёс к лампе. Усы у него медленно опустились.

— Две реакции.

— Я вижу.

— Одна внутренняя. Вторая… наружу просится?

— Не формулируйте вывод до повторения.

— А повторять ему сейчас нельзя.

— Поэтому и не формулируйте.

Техник накрыл пластину чёрной бумагой.

— Я должен сделать запись в журнале.

— Сделаете под шифром палаты. Без фамилии.

— В журнале приборов шифры запрещены.

— Я дам письменное распоряжение.

— Вы не заведуете материальной частью.

— Тогда позовём капитана Гребнева и объясним ему, почему рисунок неизвестного пациента вечером будет обсуждать вся база.

Журба обиделся.

— Я двадцать два года храню врачебную тайну.