Служба продолжается

— Пуговицу, ремень, разрыв. Красиво не умею.

— Красиво в строю не требуется. Требуется, чтобы не разошлось, когда присел. Уже редкое понимание.

Ракитин свернул ленту, приказал матросу забрать лишние брюки и направился к выходу. У двери остановился.

— Газету вам кто оставил?

— Лежала.

— Это моя. Дочитать можете, потом верните. На четвёртой полосе шахматная задача. Не смотрите ответа, пока не решите.

— Шахматы давно не трогал.

— Значит, ответ всё равно не поймёте.

Дверь закрылась.

Андрей нашёл четвёртую полосу. Белые начинали и давали мат в три хода. Фигуры были отпечатаны плохо, чёрная ладья сливалась с ферзём. Он смотрел на позицию несколько минут, попытался переставить фигуры в голове и бросил.

Не из-за сложности. Мысли возвращались к другим ходам.

Если рассказать всё, его либо сочтут ценным, либо опасным. Скорее и тем и другим. Если молчать, подозрение не исчезнет. Если придумать удобную ложь, люди вроде молодого Ростовцева, возможно, поверят; командир базы — нет. Оставалась правда, поданная частями и без пророчеств.

Фамилия. Служба. Последний бой. Год.

И никаких рецептов будущего величия.

Он положил газету на место и проверил комнату ещё раз. До двери пять шагов. Окно открывается внутрь, наружная рама усилена тонкой решёткой, не тюремной — штормовой. Под окном крыша одноэтажной пристройки. Если понадобится выйти, можно. Потом каменная стена, двор, второй периметр, остров и море.

Смысла по-прежнему не было.

Андрей лёг и закрыл глаза. Не спать — Кудинов запретил. Просто убрать зрение. За веками тут же вспыхнуло белое, затем лицо Костина, перекошенное в последней команде. Он открыл глаза.

На стене висел небольшой календарь. Святой в тёмной рясе держал модель монастыря. Под изображением были имена дней, фазы луны и пометки дежурной сестры. Обычная чужая жизнь, расписанная на неделю вперёд.

У него следующей недели не было.

Снаружи хлопнула дверь. По коридору прошли двое.

— Командир базы, — тихо сказал часовой.

Андрей поставил кружку.

Дверь открылась без стука.

Первым вошёл капитан 1-го ранга Лев Аркадьевич Гребнев. Чин Андрей определил по нашивкам на рукавах и по тому, как вытянулся часовой. Самому Гребневу было за пятьдесят. Невысокий, широкоплечий, с тяжёлой седой бородой, подстриженной короче обычной моды. Левая бровь рассечена старым шрамом. В руке он держал папку, под мышкой — Андрееву расписку.

За командиром вошли Ростовцев и незнакомый лейтенант. Княжеское лицо, тонкие чёрные усы, идеальная форма. Лейтенант оглядел палату так, словно проверял, не испортил ли задержанный казённую мебель.

— Встать можете? — спросил Гребнев.

— Могу.

— Тогда не вставайте. Я не государь.

Он взял единственный стул, повернул спинкой вперёд и сел верхом, положив руки на перекладину. Не начальническая поза. Скорее способ сразу показать, что разговор будет рабочим.

Ростовцев остался у двери. Лейтенант встал возле окна.

— Капитан 1-го ранга Гребнев, командир базы. Лейтенант князь Оболенский, начальник береговой обороны северного сектора. С мичманом вы знакомы.

— Плеханов Андрей Сергеевич, — ответил Андрей. — Старший мичман.

Оболенский едва заметно поднял бровь.

Гребнев не отреагировал.

— Мне доложили, что вы требовали опись.

— Требовал.

— Правильно. Ещё мне доложили, что вы один убили молодого нырца, выпустив двенадцать пуль из оружия, которое наши люди не могут даже разобрать.

— Пока не могут.

— И что патрулю сдались добровольно.

— После представления.

— А до представления собирались воевать?

— С шестью русскими моряками? Нет. Но отдавать ствол людям без имени не собирался.

Гребнев кивнул, словно именно это хотел услышать.

— Сколько патронов осталось?

— Сто двадцать к автомату, пятьдесят к пистолету. Плюс две осколочные гранаты и одна дымовая. Одиннадцать стреляных гильз. Двенадцатую мичман Ростовцев обещал найти.

Ростовцев покраснел.

— Уже нашли, господин капитан 1-го ранга. Доставили с тушей.

— Тогда двенадцать гильз, — сказал Андрей.

— Чем чистится оружие?

— Штатным пеналом, ветошью и маслом. Всё в рюкзаке. В крайнем случае разберу сам. Воду в ствол не лить, щёлочью без нужды не травить, пружины не растягивать.

— Боеприпасы изготовить сможем?

— Нет.

Оболенский посмотрел на него внимательнее.

— Даже если дадим мастерские?

— Хороший патрон — не латунная трубка с порохом. Нужны химия, капсюль, порох нужной скорости, точные размеры, оборудование, контроль партии. Похожее сделать, наверное, сможете. Стрелять этим из моего оружия я не стану.

— Значит, ваше преимущество исчерпаемо, — сказал лейтенант.

— Любое преимущество исчерпаемо.

— Магия — нет.

— Люди устают. Значит, исчерпаемо.

Оболенский чуть сжал губы.

Гребнев постучал пальцем по спинке стула.

— Про оружие закончили. Теперь про вас. Начните с места рождения и говорите так, будто у нас нет донесения мичмана.

— Мурманская область. Тысяча девятьсот семьдесят восьмой год.

— Такой области нет.

— В вашем году — верю.

— Государство?

— Союз Советских Социалистических Республик.

Оболенский повернул голову. Ростовцев перестал смотреть в пол.

— Это название тайного общества? — спросил Гребнев.

— Государства. Занимало большую часть территории бывшей Российской Империи. В моём мире Империя прекратила существование в тысяча девятьсот семнадцатом.

В комнате стало тихо.

За окном лебёдка уронила цепь. Железо загрохотало по камню, рабочий выругался, и жизнь гавани продолжилась, не заметив падения династии в чужой истории.

— Кто сверг государя? — спросил Оболенский.

— Если коротко — сначала собственная элита и армейское командование заставили отречься. Потом власть взяли большевики.

— Большевики чего?

— Политическая партия. Коммунисты.

— Вы один из них?

— Да.

Рука Ростовцева едва заметно легла ближе к кобуре. Не из-за слова, смысла которого он не знал, а из-за тона Андрея: тот ответил без стыда.

— Что означает? — спросил Гребнев.

— Что средства производства должны принадлежать обществу, а не частным владельцам. Что сословия не должны определять права человека. Что власть государя по рождению я законной не считаю.