Служба продолжается

На «Зорком» сыграли дудку. Матросы вытянулись вдоль борта. По сходне сошёл офицер в длинной шинели, за ним двое несли закрытый ящик. У соседнего пирса водолазы в тяжёлых медных шлемах проверяли шланги. Один шланг был обычным, второй состоял из переплетённых серебристых нитей и пульсировал голубым. По рельсам узкой железной дороги прошёл маленький паровоз без трубы: вместо дыма над его котлом висел оранжевый шар, втягивавший пар обратно.

На плацу взвод матросов отрабатывал построение. Команды доносились через закрытое окно плохо, но Андрей различал ритм. «На пле-чо». «К но-ге». Винтовки двигались одновременно. Инструктор обходил строй и один раз ударил ладонью по прикладу, исправляя положение, но людей не бил.

Между казармой и мастерской прошли две женщины в форменных пальто. Одна несла чертёжный тубус, у второй на груди висела сумка с красным крестом. Ни сопровождающих, ни суеты вокруг них. В реальном 1890-м такая картина была бы возможна разве что возле больницы, подумал Андрей. Здесь всё реальное уже требовало оговорки.

Он не знал историю этого мира. Не знал границ, противников, законов, устройства армии, цены денег и даже точного значения слова «мана». Любая привычная мелочь могла оказаться ложным другом. Российская Империя существовала, но это не означало, что она была той самой империей из школьного учебника. Николай IV Кириллович уже делал простой перенос дат бесполезным.

Можно было выдать людям будущее. Революцию, мировые войны, атомную бомбу, распад Союза. Только чьё будущее? Если Нарва закончилась иначе, дальше могло не совпасть ничего.

И зачем выдавать?

Чтобы доказать, что он не сумасшедший? Сведения, которые невозможно проверить ещё десятилетия, доказательством не были. Чтобы помочь России? Какой России — стране, которая его задержала, или людям, говорившим на его языке? Чтобы почувствовать себя важным?

Последний мотив был самым опасным.

Андрей знал мужчин, которые в командировке через неделю начинали считать себя незаменимыми потому, что умели вызвать вертолёт и знали фамилию начальника. Он не собирался превращаться в пророка только потому, что помнил чужой учебник истории.

На подоконнике под сложенным полотенцем лежала газета. Не сегодняшняя: номер за двадцать второе сентября, края испачканы йодом, на первой странице отпечатался круг от кружки. Андрей сначала решил не трогать. Затем взял двумя пальцами и расправил.

«Архангельский северный листок».

Сам факт провинциальной ежедневной газеты ничего не доказывал. Содержание доказывало слишком многое.

Первая колонка сообщала о заседании Городской думы и споре вокруг расширения электрической станции. Купцы не хотели платить за новую линию к рабочей слободе; санитарный совет доказывал, что дым от домашних генераторов увеличивает чахотку. Вторая заметка рассказывала о прибытии из Казани двух вагонов алхимической меди для ремонта Архангельских врат. Ниже шёл биржевой курс рубля к фунту и японской иене. На третьей полосе помещалось объявление: «Требуются женщины грамотные для службы при телеграфно-счётных машинах. Жалованье от тридцати рублей. Сословие значения не имеет, свидетельство благонадёжности обязательно».

Рядом рекламировали домашний оберег от пожара, швейную машину с малым силовым накопителем и средство от облысения, «одобренное тремя магистрами биотической школы».

Последнее наконец звучало по-человечески. В любой эпохе находился человек, готовый продать лысому надежду в красивой бутылке.

Андрей перелистнул страницу.

В международных известиях Франция спорила с Британией из-за африканских врат, Германская империя увеличивала число тяжёлых магов в пограничных корпусах, Япония спустила на воду защищённый крейсер «Асама-но-кадзэ». Корейская нота протестовала против «самовольного прохода русских изыскательских партий» в северных уездах. Редакция отвечала, что Корея сначала должна определить, где именно проходят её границы.

Рядом была короткая строка: «Двор Его Императорского Величества Николая IV Кирилловича возвратился из Ливадии».

Никаких пояснений, кто такой Николай IV. Газета не объясняла восход солнца.

Андрей нашёл дату ещё раз. 22 сентября 1890 года. Типографская краска пачкала большой палец. Он потёр его о простыню, увидел серый след и почему-то почувствовал больше, чем при виде дирижабля.

Галлюцинация могла показать чудо. Подделка могла изобразить герб. Но больничная газета со спором о тарифе, рекламой от лысины и потерянной собакой на последней полосе была слишком равнодушна к его присутствию.

Мир существовал до него.

В коридоре кто-то потребовал у часового пропустить казённого портного. После короткого спора дверь открылась, и в палату вошёл маленький пожилой человек с сантиметровой лентой на шее. Формы на нём не было: коричневый сюртук, жилет, две игольницы на рукаве. За ним матрос внёс охапку одежды.

— Тимофей Данилович Ракитин, портной лазаретного склада, — представился старик. — Мне сказано чужака обмерить.

— Плеханов.

— Так и сказал: чужака Плеханова. Встаньте.

— Доктор велела лежать.

— Доктора велят лежать, командиры велят одеть, а отвечать портному. Встаньте на одну минуту.

Андрей встал. Ракитин обвёл лентой грудь, плечи, талию, неодобрительно цокнул при виде старых шрамов и заставил выпрямить левую ногу.

— Косите.

— Старое ранение.

— Вижу, что не танцевали. На левую штанину четверть вершка припуска дам, иначе тянуть будет. Руки длинные. Плечо правое ниже.

— Работа такая.

— У всех работа. Фигура у каждого своя.

Он провёл пальцами по выданной рубахе.

— Это временное. К вечеру дам больничную куртку. Мундир вам не положен, пока господин капитан 1-го ранга не определит, кто вы такой.

— А гражданское?

— На военном складе? Могу мешок предложить, но на нём казённое клеймо.

— Куртка устроит.

Ракитин наклонился ближе и тихо спросил:

— Правду говорят, у вас одежда ножа не боится?

— Врут. Бронежилет часть осколков и пуль держит. Форма режется нормально.

— Жаль.

— Хотели образец?

— Хотел узнать, чем шить, если прикажут чинить. Машина ткань вашу берёт плохо, игла гнётся. А руками я чужое добро портить не стану.

— В рюкзаке есть ремонтный набор. Иглы и синтетическая нить.

— Син… что?

— Неважно. Скажите караулу: я покажу, какой иглой.

Портной посмотрел на него с первым настоящим интересом.

— Сами шить умеете?