Страница 189 из 205
В голове Андрея шумели не схемы, а человеческие голоса. Сидоренко пересчитывал адреса; Тучкова произносила ровную секунду; Карпов велел не падать вместе. Когда Бельская приложила пальцы к его запястью, он решил сказать ей правду, прежде чем память снова перемешается: первый толчок был попыткой удержать балку, второй — попыткой подать наружу свою силу. Между ними он не знает, сколько прошло времени. Она попросила повторить последние слова при Елагиной и записала их как показание больного о собственных ощущениях, не как доказательство новой управляемой способности. Андрей успел отметить внизу: больше сознательных попыток сегодня не будет. Бельская не предложила подписать обещание, исполнение которого полностью зависело от следующих двух часов боя; лишь оставила его без доступа к приборам и с постоянным наблюдением.
Через дверь зашёл Ярославцев, столичный чиновник, давно находившийся на базе и обычно лучше других молчавший в нужный момент. Он передал Черкасскому список копий, которые могли пережить любую гибель оборудования: реестры Худякова, подписи Данилевского, два черновика Руденко, расчёты Гурова, медицинские заключения и свидетельство двух наблюдателей о результате у рамки. Один комплект останется на острове, второй уйдёт с посыльным после прекращения огня. В списке не было «обвинения иностранному государству». Данилевский и Ремезов оставались разными вопросами, японские закупки и британский металл — разными цепями торговли. Важное общественное дело начинается иногда с умения не сжечь показания ради простого ответа.
Когда Игнатьев дал очередной залп, большое тело ответило неожиданно: подняло плиту панциря перед раскрытым боком, как щит. Снаряд разбил плиту, а не место под ней; давление вновь прокатилось вдоль внутреннего камня. Внизу под откосом забилась обгорелая арматура. Кулешов велел людям не хвататься за неё, хотя отвести её за стену было соблазнительно. Вслед за давлением пришла короткая задержка, и старая линия берега оказалась у их сапог не там, где была до залпа. Резерв отошёл по краю, проверенному Лыткиным, не ожидая, что каждая уступленная сажень обязательно вернётся обратно.
У второй стационарной опоры стал греться металлический обод. Гуров потрогал воздух рядом, не металл, и понял, что увеличивать мощность нельзя. Молодой вспомогательный оператор Аркадий Пасынков, присланный с материка вместе с последним грузом, предложил пересадить на неё Шахова: тот раньше удерживал такой узор. Гуров отказал. Шахов в лазарете ещё не восстановился, а узор уже не был прежним. Пасынков мог поддерживать обычный край под его наблюдением; для более сильного отклика понадобится уменьшить защищённую территорию. Он передал Сомову не обещание удержать всё, а схему того, какие два хода останутся сухими после сокращения поля.
Капитан приказал закрыть третий, пустующий с утра проход. На нём нашёлся человек: Третьяк вернулся за своей складной меркой, чтобы проверить трещину в школе. Сомов велел сперва вывести каменщика, потом сократить заслон. Третьяк взял мерку с разрешённого места и, уходя, увидел, что по камню стекает белая вода; позднее измерил по другим ориентирным линиям, где её встречали раньше. Это небольшое свидетельство понадобится Тучковой после боя. Сейчас его ценность состояла в том, что оператор не выключил поле на человеке, которого не было в штабном списке.
В перевязочной Елагина подняла с пола пакет с патронами к местной винтовке Андрея. При переноске лента ослабла, один патрон выскользнул под кровать. Она позвала дежурного, тот пересчитал все двадцать девять и передал оружие в закрытый шкаф, куда больной не мог дотянуться. Андрей видел происходящее и не спорил: руки плохо слушались, а в голове несколько раз подряд вспыхивала мысль, что надо идти к людям у рамки. После пересчёта мысль не исчезла, зато перестала иметь немедленное средство. Современное оружие под отдельными печатями оставалось на складе; ни его грозный вид, ни возраст патронов не могли решить задачу с водой внутри камня.
Варя у верхней школы проснулась от третьего выстрела и спросила у Аглаи, почему на рисунке её дома море не нарисовано белым. Учительница ответила, что рисунок сделан в тот день, когда они видели другой берег. Мальчик рядом сказал, что во дворе зашуршало; дежурная вышла с фонарём и обнаружила кучу мокрого брезента, сорванного ветром. Их осторожность не превратила шорох в чудовище. Починили край ткани вдвоём, проверили ворота и снова уложили детей. На улице действительно находилась опасность, и очень важно было научиться распознавать, когда она здесь, а когда только мешок на петле.
Ростовцев продолжал следить за медленно растущей чертой на рычаге. Он сличил три записи и вычислил примерное окно между тем, как крупный организм снова подставит разломанный бок под орудия, и тем, как нагрузка вернётся к прежнему уровню. Ошибка составляла несколько минут — слишком много для красивого приказа по часовому звонку. Он попросил у Игнатьева не обещания «попасть точно», а конкретного сигнала о готовности второго расчёта. Лейтенант ответил: новый щит стоит, расчёт сменён, оба орудия могут выстрелить после следующего подтверждения сектора. Ростовцев оставил рычаг в покое и стал ждать не цифру на циферблате, а людей, умеющих превратить её в пригодный момент.
Андрей услышал последние слова через дверь. Грудь болела на вдохе, но теперь он хотя бы знал, где находится, и назвал Бельской не только дату, но и фамилию раненого рядом. Она похвалила точность, не здоровье. Через несколько минут обрывок разговора у штаба заставил его попытаться сесть: кто-то сказал, что в пустом служебном дворе между школой и портом ещё движутся две фигуры. Бельская сама пошла выяснять, кто их видит, вместо того чтобы дать пациенту бегать по неизвестному докладу. Фигуры могли быть людьми, которых не внесли в список, или тенями на белой воде. Пока ответ не придёт, он обязан был оставаться там, где у него точно измеряли пульс.