Страница 180 из 205
Игнатьев попросил у Сомова разрешения стрелять ниже ватерлинии по открытой части брюшных плит. Такое слово не совсем подходило к телу, у которого не было обычной линии воды. Гуров вычислил границу поля возле лап и обозначил её на стекле. Два артиллерийских наблюдателя подтвердили пустоту берега за целью. Первый заряд ударил в панцирь, второй — в камень под присоской. Несколько плит отошли, организм на мгновение утратил опору и поднял громадную массу на бок. Моряки Карпова воспользовались этим, чтобы вынести с внешней лестницы раненого матроса 1-й статьи Степана Буторина. Он сломал плечо, когда давление приложило его к стене. Бельская приняла его уже на третьей ступени сухого пути.
Со стороны нижнего выхода Гуров получил ответ от оператора Ушакова: отсечённая проводка остаётся холодной; верхнее поле всё ещё пропускает импульс без неё. Два дня назад это сообщение означало бы, что они не нашли нужный выключатель. Сейчас оно означало, что отключать сухой водомер заново или приводить туда инженера бесполезно. Морская полоса питалась уже от иной среды. Тучкова запретила писать «самостоятельный мир» в рапорте: среду измеряли лишь по нескольким неустойчивым признакам. Но для ближайшего приказа достаточен был предел: питание комплекса не удерживает всю угрозу и не отключит её по удобной ручке.
Сомов в приказе ограничил следующую попытку тремя действиями: удержать дорогу, не дать большому телу закрепиться на камне, добиться возможности перенастроить рамку. Ни захватить всё чужое побережье, ни закрыть трещину навсегда он не обещал. Оболенский запросил пять минут на подготовку малой группы. Карпов отвечал за отход, Кулешов с двумя матросами — за прикрытие верхнего прохода, Гуров и Ушаков — за удержание защищённого коридора. Ростовцев получил отдельную задачу перенести временное соединение на другую сторону, где его можно будет разорвать по приказу после перенастройки. Никто из них не называл это частью нового войска. На листке у Ростовцева она была просто «линия связи, исправленная карандашом».
Андрей нашёл младшего связного по имени Сидоренко возле стола с лентами. Тот должен был нести поправку по сухой дороге, прежде чем группа выйдет; молодой человек смотрел на рисунок, словно не знал, какая стрелка обозначает его самого. Андрей не кричал на него и не заставлял повторить всю схему. Показал первую поворотную площадку, вторую и человека, которому можно отдать лист. «Мне вернуться сюда?» — спросил связной. «Если дверь свободна. Если нет — к третьему колоколу, где знают твоё имя». Сидоренко повторил оба адреса и побежал. Минутой позже на карте исчезла крошечная задержка, из-за которой Кулешов прежде получил бы приказ после начала манёвра.
Черкасский принёс Бельской записку, подписанную Данилевским: инструкция к раннему защитному клину. Инженер указал, что при попытке дать импульс с внутренней стороны старая рамка на короткий срок отражает нагрузку назад; если ставить возле неё живого человека, его здоровье следует оценивать отдельно от работоспособности установки. Черкасский не сказал врачу, кого конкретно инженер имел в виду. Бельская поняла и велела вернуть бумагу Гурову без фамилии Андрея на полях. Довод о способности Плеханова изменить поле нельзя принимать за медицинский план только потому, что его удобно уместить рядом с названием механизма.
Оболенский встретил Плеханова у защищённого уступа. Андрей дошёл туда по разрешённой дороге со схемой сухих проходов; до самой рамки ещё оставалось несколько стен. Лейтенант забрал лист, сверил западную тропу по метке Ростовцева и хотел отпустить его назад. Но связь у предыдущего поста замолчала, а над проходом легла густая белая тень. По прежнему приказу никто не должен был проходить этот участок, пока второй наблюдатель не назовёт безопасный выход. Андрей остался у стены со схемой. На несколько минут они с Оболенским оказались в одном защищённом кармане, где страшнее всего было отсутствие нужного ответа.
Карпов прислал запасной знак через сухую лестницу: путь в штаб закрыт от моря, но мосток у рамки остаётся проходимым, если идти по двое. Оболенский не воспользовался известием как поводом протащить Андрея к прибору. Ему поручили сидеть там, где хотя бы одну минуту можно получать сигналы с обеих сторон. Плеханов видел, как лейтенант ведёт людей на узкий мосток, и впервые за последние дни не называл собственную вынужденную неподвижность наказанием. Человек, переносящий сообщение через две работающие линии, был здесь не менее нужен, чем следующий стрелок.
Из моря ударило ещё раз. Верхняя ступень, по которой шёл Кулешов, осталась на месте; у нижней внезапно стало на одну ширину плеча больше пространства. Матрос вслед за ним сделал обычный шаг и ступил в пустоту, хотя видел под собой камень. Карпов бросил заранее натянутый трос; на конце висела не героическая чудо-петля, а хорошо завязанная корабельная лямка. Матрос зацепил её локтем, Кулешов подхватил ворот. Через несколько секунд оба стояли на старом камне, а новая ступень вернулась туда, где была. Оболенский запретил пересекать этот участок по памяти и послал двоих искать другой подход к рамке.
Тучкова с Ушаковым находились у последнего защищённого измерителя. Варвара держала руку без повязки только потому, что прибор требовал точного касания здоровой стороной; обожжённой ладонью она уже не удержала бы стекло. Её наблюдение расходилось с артиллерийским: после второго залпа спина существа отошла от камня, но отклик в старой рамке усилился. Возможно, крупное тело удерживало проход своей массой, а возможно, чужая вода просто в тот же миг подошла ближе. Она попросила независимого знака от нижнего поста. Там Лыткин сообщил, что капли в сухой расщелине появились вновь, прежде чем море возвратилось к обычному уровню. Различие минут на часах не доказывало причину. Для перенастройки достаточно было понять, что ждать отлива больше нельзя.
Ростовцев протянул соединение под прикрытием двух матросов и вернулся к защищённому столу, не тронув рубильник. Его задача завершится позднее, когда поступят оба подтверждения от Гурова и Оболенского. Телеграфист взял сухой кусок мела и написал на камне их имена крупно, чтобы следующий связной не передал условный знак одному и забыл другого. Он сам посмеялся над мелом после десятков дней сложных лент. Чуть позже от ударной волны дрогнули два прибора, а белые буквы остались. Будущая большая операция часто держится на такой упрямой обыкновенной вещи.