Страница 178 из 205
Первый вышедший на берег участок тела был похож на оборот огромной лодки. Чёрный панцирь состоял из широких отдельных плит, между которыми стекала вода; под ними работали бледные присоски. За ним показалась кромка второй, гораздо более длинной дуги. Для человеческого глаза существо не имело ни переда, ни зада. Оно выбрало направление, лишь когда от сухой решётки ударил первый артиллерийский залп. Вся тяжесть повернулась к звуку и прогнула поверхность между скалами, не нарушив обычной тишины моря.
Игнатьев не стрелял в спину, которую мог видеть только через светлую воду. Первый снаряд упал перед ней и показал расстояние, второй ударил по открытой боковой плите. Плита откололась, но существо не ушло назад. Под панцирем выступили три низких гребня, и из них разом пришёл удар — не всплеск, а давление, от которого в старой стене у батареи зазвенели все крепления. Зябликов упал на колено. Другой подающий удержался за щит, установленный после смерти Егорова; железо загнулось по нижнему краю, но не ударило ему в грудь. Вся нелюбимая вчерашняя задержка на ремонте вдруг стала тем, что отличало повреждённый щит от ещё одного рапорта о погибшем.
Гуров закрыл оставшейся опорой только нижний выход. Вторую поставил поперёк дороги к школьному склону; если обе сложатся в одну против широкой спины, откроются узкие человеческие пути. Большой организм тем временем опустил присоски на камень у старого водоприёмника. Там, где держалась каждая, выступала мутная вода, хотя полоса суши до неё оставалась сухой. Тучкова через стекло пластин увидела, как странный белый отсвет начинает повторять форму тела. О его природе спорить было некогда. Она попросила Гурова отмечать точки, где присоски коснутся старого железа; если движение следует за сооружением, можно будет предвидеть хотя бы направление следующего удара.
Сомов приказал снять с ближнего рейда последнюю вспомогательную лодку. На ней оставались двое рабочих, чинящих швартовы. Они сперва отказались уходить: перерезанная снасть освободит борт и оставит судно в опасном проходе. Капитан отправил к ним матроса с короткой ручной пилой и дал конкретное время: двадцать ударов колокола, после них оставить всё. Через восемнадцать люди вышли. Лодку унесло позже, когда неожиданная волна прошла вдоль берега в сторону, противоположную ветру. Сомов смотрел, как она переворачивается, и не сожалел о сделанном выборе. Только записал стоимость утраты и имена тех, кому придется объяснить её в порту.
У укреплённой каменной стенки Карпов выстроил резерв так, чтобы между двумя группами оставалось место для санитаров. Беликов, с перевязанной ладонью, пришёл на связь без оружия; Бельская разрешила ему только сигнальную трубку и сухой маршрут. Услышав по ней первое движение у батареи, он точно передал угол Оболенскому. Кулешов стоял на другой стороне пролёта, ещё хромая после прежних нагрузок, и вывел людей прежде, чем под ногами появилась вода. Большое тело было далеко, но его давление доносилось по камню быстрее, чем оно само; задержись матросы на прежнем уступе, вынести их потом было бы некуда.
В штабе Андрей пытался найти на карте границу, которой можно доверять. Утром привычная сухая линия совпадала с каменной дорогой. Теперь приборы Тучковой рисовали её вдоль фундамента, словно скалы переложили на одну клетку. Он предложил Ростовцеву перейти от красивых координат к людям у указанных дверей: кто видел воду собственными глазами, откуда отступил, где остался камень. Спустя несколько минут на карте появились не сплошные окружности, а отдельные отметки с фамилиями. Для артиллерии этого было меньше, чем хотелось. Для выходящего через боковой проход матроса — больше, чем любая уверенная ошибка.
На внутренней улице Гребнев проверял новую заслонку лично. Его заместитель предложил вернуться к защищённому командному месту. Гребнев ответил, что вернётся после сигнала, что последний обоз ушёл с дороги. Не из любви к передовой: первая заслонка стояла перед связью, и в ней забыли переносной колокол. В отсутствие провода он сам услышал бы с косы только орудия, не направление прорыва. Гребнев отдал колокол матросу 1-й статьи Константину Чиркову и приказал вынести его на сухой уступ. Через минуту из моря пришёл новый нажим.
Верхний свод старого перехода провалился раньше, чем треснул его широкий видимый шов. Оболенский получил предупреждение от Чиркова и велел всем, кто ещё проходил внутрь, вернуться по длинному пути. Гребнев успел толкнуть молодого связного в защищённую нишу; сам бросился следом, когда каменную глыбу уже несли не вниз, а вбок. Она прижала его к углу на уровне груди, расколола ногу и разрушила крышу над головой. Чирков услышал хриплый приказ доложить о командире, не сумел разглядеть, жив ли тот, и передал именно это: «Гребнев под обвалом, отвечает, состояние неизвестно». Ничего более определённого он сказать не мог.
Сомов принял временное руководство обороной по заранее подписанному порядку, не ожидая, когда выяснится судьба Гребнева. Он оставил Оболенскому береговой бой, Черкасскому — связь с внешними властями и охрану дела, Бельской — решение, можно ли вносить носилки под повреждённый свод. Она потребовала сперва закрепить два камня и получить расчёт нагрузки от Ковалёва. Двадцать человек могли просить «спасать немедленно», но если обрушить им на головы вторую часть свода, командира всё равно не вынесут. Чирков остался рядом и всё это время говорил с Гребневым через щель, перечисляя, кого успели снять с дороги.
Ковалёв подполз к стене с двумя рабочими. Один из них, каменщик Лука Третьяк, вчера нес горячий суп в школу, а раньше возводил этот самый свод. В некоторых местах ему не нравился старый раствор. Теперь неприятие было полезнее и похвалы, и страха: он показал, какую плиту надо подпереть первой, потому что вес прочих держится на ней. Присядь чуть левее — и щит, который казался крепким, только ускорит обвал. Зябликов принёс с батареи короткий железный клин, но поджимал его каменщик, а не солдат. Гребнев услышал удар по железу и спросил, держится ли школа. Чирков ответил, что обоз уже на верхней дороге.