Служба продолжается

Данилевскому велели оставаться под охраной у штаба. Он согласился, пока не увидел, как по сухой лестнице уходят двое людей с измерителями. Тогда потребовал права сопровождать: пусть даже старой схемой он владел лучше обоих. Сомов спросил, сумеет ли инженер точно исполнить приказ остановиться, если прибор покажет его любимое открытие в трёх шагах. Данилевский ответил не сразу. Признал, что сам сегодня первым не должен подходить к коробке. Это признание не возвратило погибших и не превратило его в друга гарнизона, но спасло выход от новой сцены с человеком, который мог перепутать доказательство с оправданием.

Второй осмотр проводили Оболенский, Ковалёв, Гуров и два матроса, сменившие Рыжова на дневном посту. Вошли только в старую часть водомера. Через новый бетон тянулся неровный белый свет, не дававший теней. Для Ковалёва это означало, что его красная тряпица на опасной плите стала почти белой. Он заменил её тёмной верёвкой и не позволил никому принимать вчерашний знак за сегодняшнюю границу. На стене проступила линия старой штукатурки, под которой оказался узкий служебный люк; прорезь Руденко на черновике соответствовала ему, хотя на чистовом листе числилась глухой стеной.

За люком тянулся ход, в котором взрослый человек мог двигаться только согнувшись. Воздух шёл навстречу ровно, без гнилостного запаха. Оболенский не пускал туда всех ради любопытства. Ковалёв проверил пол выдвижной рейкой; у дальнего поворота рейка во что-то упёрлась, и из темноты прозвучал один сухой удар. После паузы — ещё два. Не клапан с ритмом три и два, который слышали вчера. Вариантов было много, включая случайный стук металла. Оболенский попросил ответить обычным голосом и назвал себя. За поворотом послышалось движение, но слов не было.

Лейтенант отдал задачу: не пролезать сломя голову, расширить только первый участок, оставить связь снаружи. Ковалёв снял два старых болта; Карпов, пришедший со сменным караулом, удержал тяжёлую створку, когда одна петля поддалась раньше другой. За ней лежала железная миска и валялись мокрые клочья мешковины. Был ли там человек недавно, определить по миске нельзя: место могло служить рабочим убежищем задолго до нынешней беды. Из глубины повторили три отдельных удара — словно тот, кто стучал, догадался о разнице.

Карпов покосился на Оболенского. Оба вспомнили Зотова и Поспелова, исчезнувших ещё при первом поиске патруля. Если внутри они, счёт времени шёл не с вчерашней тревоги, а с того дня, когда их перестали слышать. Если там существо, могущее повторить человеческий сигнал, та же поспешность обречёт спасателей. Лейтенант приказал держать резервную лестницу свободной и попросил у Бельской санитара со страховочной лямкой. Андрей, узнав по связи о звуке, не предложил узнавать людей по привычке стучать. В прошлом бою Гранилов увидел мёртвого Нестерова у совсем другого прохода. Здесь требовались тело, голос и выход, проверенные разными людьми.

Из штаба прислали не разведчика, а повреждённый рабочий журнал, найденный у Худякова. В ведомости за двадцать пятое октября Зотов получил кусок сухарей по норме патруля, Поспелов — оба не расписались. Кто-то занёс выдачу за них. Дату следовало проверить; кладовщик мог перепутать номер листа. И всё же два имени вдруг перестали быть абстрактными строками розыска. За люком послышалось тяжёлое дыхание, и матрос у наружной двери ощутил, как плывёт земля под сапогом. Ковалёв велел ему отойти, а сам закрепил створку в открытом положении: при толчке её нельзя было захлопнуть на того, кто двигался изнутри.

Белый свет налился вдоль шва. На сухом камне появились две тени, хотя внутри никто не зажигал лампы. Гуров потребовал выйти из узкого хода; по его пластине отклик шёл сверху, а не из глубины, откуда слышали стук. Это не исключало человека, но делало проход плохой ловушкой для всех. Оболенский ответил в тёмный люк: «Здесь люди. Мы вернёмся по безопасной дороге». Если за створкой оставался кто-то живой, эта фраза могла помочь продержаться; если там не было никого, она никого не стоила. Затем закрыл наружную линию лямкой и увёл людей, прежде чем залило вход.

Страх возвращаться без спасённого оказался хуже страха войти. Карпов прошёл береговую линию туда и обратно, весь разговор слышал шорох внутри собственной куртки. Оболенский не оправдывался перед ним. Он сам остановил ход и сам будет отвечать за следующий путь. Капитан 2-го ранга Сомов, услышав доклад, отдал лазарету приказ подготовить место для двух истощённых людей, не назвав их заранее найденными. Отнять койки у тех, кто уже лежал, никто не позволил. Зябликов принёс переносной щит из запасов батареи, чтобы возвращение к люку не зависело от памяти о старой стене.

Вечером Руденко попросил допустить его к журналу ещё на пять минут. На одной из старых копий стояло маленькое пояснение к «отсечной рамке»: она не открывалась ключом в момент нагрузки. Для демонтажа требовалось снять натяжение с механического клина и вывести людей из соседнего прохода; потом можно было срезать управляющий кабель. На чистовой схеме клин заменили нарисованной ручкой. Данилевский увидел различие и сказал, что ручка оставалась на раннем проекте, а монтажник не должен был по нему работать. Ковалёв заметил, что именно этот чертёж лежал в известном портовом шкафу. Если подрядчик получил тот же лист, прав оказался не бумажный порядок, а скрытая металлическая пружина. Предстояло сверить по месту, не надеясь ни на чью память.

За окнами белый свет превратил сумерки в безвременье. По школьной дороге ехали повозки. Рыжов сопровождал первую, потому что дети узнавали его после эвакуации и слушали, когда он просил держать руки внутри. Мальчик Поповой уснул, вцепившись в пустой ключ от хлева. Учительница не стала разжимать его пальцы. На остановке у каменной стены матрос хотел налить воду коню; ведро наполнилось до половины, затем вода резко ударила в дно снизу. Рыжов выбросил его за ограду и повёл лошадь дальше. За спиной осталась бочка, в которой уже ничего не шевелилось. Не вся перемена на берегу рождала бой, но даже безопасный путь приходилось проверять шаг за шагом.