Служба продолжается

Интерлюдия IV "Пятый год"

Санкт-Петербург, Зимний дворец, 30 октября 1890 года

Николай IV Кириллович держал фотографическую пластину против окна, пока изображение не перестало походить на чернильное пятно. Снимок был сделан в плохом свете. На столе рядом с обрезанным куском неизвестной ткани лежали металлическая вещь со слишком ровными краями и несколько патронов, виденных сбоку. Пластину прислали с севера не для придворного любопытства; в сопровождавшей её описи перечислялись печати, ящики и люди, отвечающие за каждый. Император всё же рассмотрел её так, как смотрят на письмо от чужого человека: сперва пытаясь понять, для чего его доставили именно тебе.

Снимок попал в столицу ещё с прежним курьером и лежал под печатью до короткой нынешней телеграммы. Посылать новое стекло через половину России за одну ночь никто не умел, хотя придворные рассказы позднее легко сделают из этого красивое доказательство проворства Канцелярии. Николай снял печать только после сообщения Черкасского о живом неизвестном человеке и гибели людей возле устройства. На обороте конверта стояли три подписи тех, кто при доставке удостоверил, что стекло не подменено. Ещё одну государь поставит сам, возвращая вещь в сейф: неизвестное происхождение предметов не освобождало служащих от вполне известной ответственности за хранение.

О Черкасском в телеграмме было написано мало. Действительный тайный советник оставался на Соловках по личному решению и просил не приближать к оборудованию гражданских наблюдателей до окончания разбора гибели одного матроса и одного телеграфиста. Слово «просил» не обманывало Николая. Человек, который составил эту фразу, ещё до его рождения научился добиваться того, что считал необходимым, вовсе не повышая голоса.

— Гавриил Андреевич впервые просит меня не присылать людей на опыт, — сказал государь. — Обычно он просит прислать сразу троих.

Полковник Сергей Николаевич Орлов-Давыдов стоял у другой стороны стола. Командир «Золотого Овна» не разглядывал пластину без приглашения, хотя от его службы обычно ждали интереса ко всему, что могло открыть в столице ещё один проход. Сегодня его внимание было приковано к императорской руке: Николай держал стекло голыми пальцами, совсем близко к краю.

— На Соловках погибли люди, — ответил полковник. — Он наверняка рассчитывает, что вы это прочтёте до других строк.

Николай опустил пластину. В отчёте уже было два имени — Савелий Нестеров и Илья Климов — и три графы, пока закрытые пометкой «проверяется». Следующий курьер привезёт новые имена. Отдалённость базы делала перечисление аккуратным, но не менее человеческим. Он попросил секретаря выписать, какие семьи уже уведомлены, и не выдавать столичным ведомствам извещения о смерти раньше северного командира. Секретарь пометил поручение карандашом, не дожидаясь особой печати.

Из второй папки выпала тонкая записка о незнакомце. «Мужчина, предположительно прибыл из иного времени; участие в событиях документировано; личный статус определён временно». Император в последний раз слышал такое объяснение от профессора, желавшего получить деньги на новую установку. Профессору хватило одного вопроса о погрешности прибора, чтобы забыть свою уверенность. В этот раз записка была подписана Черкасским и Бельской отдельно. Разница была существенной: врач писала о сердце, ожогах, медицинском запрете, а не о чудесном даре. Николай поверил прежде всего ей.

— Если это подделка, она прекрасно организована, — произнёс он.

— Поэтому её опасно считать подделкой, государь.

Полковник заговорил о запасных выходах из дворца, и Николай прервал его движением руки. О личной безопасности они поговорят после того, как он поймёт, кому послужит само известие. Неизвестный человек может стать свидетельством преступления, надеждой исследователя, угрозой придворного оракула или удобной чужой легендой. Пока северяне не дали ему даже собственного российского чина. Это было разумно. У власти есть не только желание присвоить, но и привычка объявлять принадлежащим ей то, чего она не понимает.

— Насколько опасен для трона Черкасский? — спросил Николай.

Орлов-Давыдов не притворился, будто вопрос застал его впервые. Он отвечал за государя, не за душевное спокойствие Гавриила Андреевича.

— Если бы он хотел убрать вас, государь, я узнал бы об этом слишком поздно.

Император усмехнулся. Звук вышел коротким; полковник не поддержал улыбку. Слова не были обвинением. За долгие годы Черкасский научился двигать ведомства так, что приказ выглядит естественным продолжением вчерашней необходимости. Николай мог удерживать такой порядок только пока видел его целиком и не отдавал одним рукам решения о преемнике.

Он велел оставить пластину в сейфе и достал из третьей папки ведомость совсем иного рода. Там не было фотографии. С годами правления императоров соседствовали годы смерти, отречения, недействительного признания и особые примечания о магических покушениях. После убийства Михаила VII в 1888 году государь уже дважды собственноручно просматривал список и каждый раз закрывал раньше середины. Сегодня дошёл до последней страницы. В некоторых строках правление умещалось в длительность службы самого молодого камердинера.

— У нас любят говорить о пятом годе, — сказал Николай, не поднимая глаз. — Мой будет в девяносто третьем. Вы бы хотели, чтобы я начал к нему готовиться в девяносто втором?

Полковник не отвечал за реформу престолонаследия. Он мог назвать охранные меры, но не сказать, каким должен быть закон для страны после смерти человека, которого охраняет. Император понимал это и потому задал следующий вопрос секретарю. Тот открыл список советников, работающих над порядком наследования. Одни предлагали уточнить полномочия боковых ветвей, другие — защитить наследника от совета, который сам назначает покойного незаконным. Окончательного текста не было; вялость обсуждений уже становилась частью опасности.