Страница 138 из 205
До отбоя Черкасский задержался у комнаты, где хранили вещи Андрея. Не потребовал показать личное письмо или пачку сигарет, хотя мог, вероятно, приказать и это. Он проверил пломбы на описи и попросил, чтобы оружейник при утреннем обходе ещё раз пересчитал местные патроны. Не потому, что подозревал Андрея в тайном расходе: после двух аварий в учёте должны были стоять реальные числа, а не память о том, сколько «должно было остаться».
Бельская исписала отдельный лист о медицинских последствиях аварии. Там было сказано, что внутренний отклик Андрея и краткое внешнее воздействие на металл произошли в одном интервале; механизм неизвестен, вызванный характер не установлен. Даже сильный государственный интерес не превращал этот интервал в расписание будущих опытов. Черкасский согласился, что столичной лаборатории выдадут копию только вместе с запретом на принудительную проверку. Тучкова получила право приложить собственную поправку: не всякое отсутствие отражения означает отсутствие способности. Три разные руки оставили три разных предела знания.
Оболенский при последнем обходе увидел Андрея в окне. Оба могли сейчас вспомнить вчерашний разговор о нарушенном приказе. Лейтенант только показал, что сухой путь через больничный двор размечен двумя фонарями; его люди провели по нему пустые носилки и смогли развернуться у узкой калитки. Андрей кивнул. Такой обмен ничего не решал о взглядах каждого на государство или революцию, зато завтра при тревоге не придётся вслепую спорить, пройдут ли через калитку раненые.
Комендант оставил для гражданских небольшую тележку у склада. На ней днём возили уголь, а ночью, если понадобится, можно разместить детей или ослабевшего Чеснокова. Одна девочка, уже знавшая от фельдшера новый маршрут, спросила, кто будет тянуть тележку. Назначили двоих рабочих, а не внезапно вспомнили о них при колоколе. Андрею об этом рассказал Мартынов с гордостью, будто они построили крепость. По сравнению с непроверенными нижними дверьми маленькая тележка была единственным сооружением дня, назначение которого люди понимали полностью.
Андрей уснул раньше обычного. Разбудили его не удары из штольни, а стук в дверь лазарета. На пороге стоял Рыжов с сухим чехлом от телефонного аппарата. Дежурный попросил передать Бельской, что Мартынов необходим на больничном дворе: в одном из домов ребёнок повредил руку. Фельдшер вышел сразу. Спустя минуту первый колокол у внешнего поста ударил один раз, как при обычной смене. Второй раз — слишком скоро. Авдотья подняла голову от чистых повязок.
— Это не наша вахта, — сказала она.
Климов из соседней комнаты пытался дозвониться до знака. Слышно было, как ручка аппарата вращается и не получает ответа. На дворе люди остановились с инструментами в руках. Андрей по-прежнему был отстранён, сердечный ритм ещё требовал контроля, и ни один колокол не возвращал ему несуществующего чина. Он надел сапоги, не выходя за дверную раму, и спросил Рыжова четырьмя короткими словами:
— Угроза? Вид? Место? Время?
Матрос ещё не успел ответить. За первым колоколом заговорил второй — у водослива, где не должно было быть никого после темноты.
Через открытую форточку потянуло не морской солью, а холодной металлической водой. Бельская вернулась к дверям с незавязанной сумкой и первым делом пересчитала тех, кто оставался на койках. Не требовалось знать источник сигнала, чтобы понять: если госпиталь придётся двигать, время на сбор должно начаться сейчас. Авдотья разложила чистые повязки по двум сумкам, словно делала это всю жизнь. Андрей сжал край дверной рамы, ожидая, пока Рыжов назовёт то, что видел своими глазами. В соседнем помещении телефон продолжал молчать. Два колокола били с разным опозданием, но слышали их все. На бумаге у входа ещё стояли фамилии людей, которым предстояло доставить носилки до сухой сторожки. Теперь каждое написанное имя должно было ответить настоящим голосом.