Служба продолжается

Он предложил временную формулу: «лицо особого государственного наблюдения и привлечённый военный специалист без чина и места в старшинстве». В документе отдельно указывалось, что Андрей докладывает назначенному начальнику по месту работы, а не командует имперскими моряками по собственному прошлому. Ему гарантируют обеспечение, медицинскую помощь и регистрацию всех порученных работ. Ограничения передвижения оставались; о свободной поездке в Петербург речь пока не шла. Зато их предстояло оформлять письменно, а не произносить на ходу удобное слово «задержанный».

— Наблюдение — значит, меня всё равно можно запереть? — спросил Андрей.

— При наличии оснований. Но каждый, кто возьмёт вас под стражу ради «научного интереса», должен будет указать закон, ответственного и срок. Не гарантирую, что злоупотреблений не будет. Сделаю их видимыми.

— А отказ от опыта?

Черкасский дописал последнюю строку: без письменного согласия Плеханова и разрешения лечащего врача исследования, предполагающие воздействие на его организм или применение неизвестной способности, не производить. Исключение для помощи при непосредственной угрозе жизни людей оговаривалось отдельно и не давало права заранее устраивать эту угрозу как упражнение. Бельская прочла формулировку дважды, попросила убрать слово «плановое» перед «исследования» — иначе кто-нибудь назовёт опыт внеплановым — и подписала медицинское приложение.

— Вы делаете из меня редкое имущество, которое нельзя ломать без акта, — сказал Андрей.

— Вы предпочли бы быть имуществом без акта?

— Предпочёл бы человеком.

— Это не взаимоисключающие понятия в голове чиновника, — холодно ответил Черкасский. — Моя задача — заставить бумагу хотя бы не выдавать вас за безымянный прибор.

Он сам не казался довольным компромиссом. Всякая временная формула в Империи имела свойство жить дольше назначенного срока. Андрей видел это по лицу Бельской: она уже думала о том, как ученые в столице будут читать строку «наблюдение» как разрешение приводить пациента к аппарату. Поэтому он попросил дать копию не только канцелярии, но и врачу, а себе — номер регистрации. Черкасский дал все три. Секретарь записал распоряжение в отдельную книгу до того, как последняя копия остыла после промокания чернил.

После подписания Гребнев спросил о сроке приезда новых сил. На острове оставались пропавшие люди и установка, которую нельзя просто засыпать камнем: нижнее питание могло пойти иной дорогой. Черкасский запросил флотских инженеров и ещё одну команду для охраны берега. Сам он обещал остаться до первого безопасного решения, а не до первого доклада в столицу. Сказал это без торжественного слова; капитан всё равно попросил секретаря записать, в каких условиях решение будет считаться безопасным.

Тучкова встретила сановника на лестнице у комнаты приборов. Он спросил, почему у показаний её пластин разные поправки. Она ответила, что часть расхождений объяснима ожогом руки, часть — объективным изменением поля, а часть остаётся неразличимой. Если комиссия возьмёт её таблицы без этой оговорки, получится красивая, лживая закономерность. Черкасский потребовал оставить исходные пластинки на острове до съёмки вторых копий; отправить в столицу только сводку означало подарить исследователям удобную ошибку.

— Вы сами их исследовали? — спросила Тучкова.

— Я умею читать, когда исследователь говорит «не знаю». Не умею заменять этим ваши измерения.

Она попросила разрешить измерить Андрея ещё раз после полного восстановления. Черкасский заметил, что слово «разрешить» в новых бумагах требует двух согласий. Тучкова не обиделась. Для её работы редкий случай был бесценен; для Андрея его организм не превращался из-за этого в лабораторию. Они договорились о планах только на бумаге, без даты и обязательства прийти.

У телеграфной будки чиновник изучил помехи во время аварии. Климов показывал полоски так осторожно, будто каждая могла распасться в пальцах. На первом листе сигналы были резкими, на втором — почти равномерными. Если исключить повреждение линии, они могли быть ответом нижней системы на отключение. Черкасский спросил, отправлял ли кто-нибудь наружу сообщение именно в это время. Климов показал журнал: с базы — нет; входящих с корабля на рейде — одно о погоде. Неизвестная посылка, если и была, могла уйти со своей проводной линии вне станции.

— Мне нужен перечень всех обходных линий, — сказал Черкасский.

— Он будет неполным. Сегодня утром нашли ещё один вывод к старому береговому знаку.

— Тогда вы дадите два перечня: известное и то, что проверяют. Пусть «неполный» станет надписью на листе, а не позором для вас.

Климов улыбнулся одними глазами. Его работа много дней состояла в том, чтобы сообщать о связи, которой то не было, то казалось больше, чем есть. Впервые высокое лицо попросило от него не уверенности, а ясного обозначения предела уверенности. На прощание он предупредил Черкасского, что ночью ожидается ветер; телефонную линию на пристань стоит защитить вторым проводом. Секретарь записал просьбу и обещал передать Оболенскому. Позже выяснилось, что второй провод успели протянуть лишь до половины склона.

Андрей встретил Черкасского вновь в столовой, когда пришёл за разрешённым ужином. Не было ни свиты, ни официальных бумаг. Перед сановником стояла миска такой же каши, как у молодых матросов, только холоднее: разговоры задержали его до смены кухни. Он попросил Андрея сесть, но не возобновил политический допрос. Вместо этого спросил, как тот выдерживает ночи после перехода между мирами.

— Сначала искал знакомые звуки, — сказал Андрей. — Потом начал слышать этот остров. У вас в пять утра стучат ложки о большой котёл. Мне сперва казалось, тревога.

— Это кухня. Совсем простое доказательство, что жизнь не держится на наших приказах.

— Зато держится на поваре.

Черкасский попробовал кашу, назвал её холодной и всё равно доел. Потом спросил о последней вещи, которую Андрей хотел бы сохранить из своего мира. Ответ «оружие» был бы полезен делу, «фотография» — красивее, но Андрей вспомнил сигареты, почти не тронутые с момента перехода. Последняя пачка лежала там, где вещи прошлого ещё имели запах и не требовали объяснений.

— Не хочу курить её здесь, — сказал он. — И не хочу оставлять. Не знаю, чем это назвать.

— Не называйте пока. Я многое храню по той же причине.