Страница 134 из 205
Черкасский не усмехнулся. Он попросил уточнить, кого Андрей считал бы полноправным командиром после реформы и согласился ли бы подчиняться офицеру, происходящему из дворян, если тот получил чин по действующему порядку. Андрей ответил, что уже подчиняется Гребневу, Сомову и Оболенскому. Принцип равных возможностей не аннулирует профессиональной компетентности людей, выросших в неравном обществе. Когда сановник пытался довести его мысль до удобного противоречия, приходилось отвечать точнее, чем на обычном споре с офицером.
— В вашем мире, — спросил Черкасский, — уничтожили сословия?
— Формально да. И получили новые способы неравенства. Я не собираюсь рассказывать сказку, будто будущее решило всё за нас.
— Вы говорите «за нас», когда имеете в виду тех, кто здесь.
Андрей услышал это запоздало. В разговоре о неравенстве он перестал различать два мира. Политическое убеждение оставалось его собственным, но примеры перед глазами уже носили здешние фамилии.
Черкасский переменил тему: попросил рассказать, что значит «из России», если её прошлое не совпало с прошлым его страны. Он не спрашивал точных годов тайных войн; то, что Андрей способен помнить государство, которого для них не существовало, было важнее случайного совпадения дат. Андрей назвал свой Российский флот, СССР и Российскую Федерацию, но сразу оговорил: сведения о его прошлом не служат пророчеством для чужой линии истории. Если здесь победа при Нарве когда-то изменила развитие магии, то ни дипломатическую карту, ни судьбы династий нельзя переносить как школьный ответ.
— Хорошо, — сказал Черкасский. — Большинство моих коллег охотно заплатили бы за готовое будущее. Даже если оно неправильное, пока совпадёт с их намерением.
— Вы не купили бы?
— Я оплатил бы исследование вероятности, не веру в предсказателя. Прошлое вашего мира — полезное предостережение. Как инструкция к чужой машине, у которой половину деталей заменили.
Сравнение было точным и неприятным. Андрей по собственной воле уже пробовал говорить об известных ему больших войнах, революции, массовой грамотности, распаде государства. Ни одно предупреждение не становилось приказом строить именно их будущее. Черкасский спрашивал, при какой смене политики армия у Андрея перестала быть инструментом общего дела и стала собственностью партии. Отвечать односложно было нельзя. Андрей рассказал о людях, которые хотели справедливости и вместе с тем строили аппарат, способный требовать молчания от тех же людей. Он не оправдывал репрессий, но и не отказывался от равенства как цели из-за преступлений тех, кто произносил слово «равенство».
— Вы думаете, в этой Империи однажды тоже может случиться гражданская война? — спросил сановник.
— Думаю, в любой стране может. Достаточно, чтобы государство перестало слышать людей, а люди поверили, что иначе можно только оружием. Я видел последствия уже после них. Мне не хочется смотреть, как это повторится здесь.
Он услышал, что говорит о нежелании именно для этой страны, и не стал исправлять себя. Черкасский до конца не верил свидетельству о будущем; но обещание человека не желать братоубийства можно было принять без проверки его биографии.
Сановник спросил об отце Николае, которого Андрей видел на прощании с Нестеровым. Андрей не ожидал, что религиозный вопрос возникнет после разговоров о революции. Ответил, что не считает себя верующим, но не стал бы отказывать семье в священнике ради собственных убеждений. Черкасский поинтересовался, не видит ли он в этом двуличия.
— Верить за Дарью я не могу. Уважать её право на то, что помогает ей пережить смерть мужа, могу.
— А если вера станет законом для всех?
— Тогда у меня появится повод спорить с законом. Не с Дарьей.
Черкасский закрыл блокнот. До сих пор он задавал вопросы, будто проверял швы в структуре человека, внезапно оказавшегося между несколькими эпохами. Теперь заговорил о себе ровно столько, сколько требовалось для следующего вопроса. Он отвечал за государственные дела, которые порой противоречили взглядам людей, честно ему служащих. Ему нужно было решить не только, можно ли доверять Плеханову, но и можно ли позволить разным ведомствам ломать его, чтобы поскорее узнать неизвестное.
— На вашем теле появляется путь, которого наши приборы не ожидали, — сказал он. — Думаете, я смогу обещать, что вас оставят в покое?
— Нет. И я не требую покоя. Требую право знать, на что соглашаюсь, и право Бельской остановить опыт.
— Не я один решаю такое право.
— Тогда начните с того, что вы решаете.
Черкасский потянулся к колокольчику, но не позвонил: за дверью и так послышались шаги врача. Бельская появилась в назначенную минуту и объявила, что беседа закончена. Обращение к высокопоставленному чиновнику не изменило её голоса. Тот поднялся и спросил, когда сможет получить медицинское заключение без закрытых страниц. Бельская ответила: когда пациент согласится, а отдельные сведения будут необходимы для решения, относящегося к его службе. Черкасский согласился и не попросил открыть историю болезни целиком.
В коридоре Андрей снова ощутил перебой сердца, сильнее, чем посреди разговора. Возможно, он слишком долго держал себя прямо; возможно, волнения догнали, когда вышел. Бельская отвела его в лазарет и проверила ритм. На вопрос, впечатлил ли его гость, Андрей ответил, что тот задаёт хорошие вопросы и опасные вопросы одинаковым голосом.
— Его работа, — сказала она. — Ваша — помнить, что отвечать на все сразу необязательно.
Черкасский тем временем ходил по безопасным помещениям комплекса. На нижний уровень он не спускался: с ним прибыл чиновник, и бессмысленно прибавлять к риску ещё одного человека без необходимого навыка. Его заинтересовали не экзотические пластины в первую очередь, а журнал разрешений, где одна подпись отсутствовала между двумя точно исполненными ремонтами. Он попросил показать оригинал, не копию. В дело попала помета «не установлено», а не предложенная одним из служащих фамилия.