Служба продолжается

Тучкова занималась свидетелями отдельно от инженерного осмотра. Из её указаний следовало, что часть показаний о белой складке несовместима только на плоском плане. Если смотреть на последовательность сигналов, люди могли описывать разные стороны одного изменившегося пространства. Гребнев попросил не делать это оправданием всякой ошибки зрения. Она согласилась и честно внесла в приложении собственную временную потерю ориентации. Рапорт учёного, который не скрывает ненадёжности своего прибора, приобрёл вес именно там, где мог показаться слабым.

После обеда Андрей встретил Оболенского у складского входа. Оба пришли без назначения: офицер проверить новую охрану, Андрей — отдать Сомову дополнительный рисунок стены. Между ними стояли три пустых бочки и бумага, на которой ни одна линия не пересекалась точно под прямым углом.

— Хотите мне что-то сказать? — спросил Оболенский.

— Хотел передать схему. Держите.

— Не о схеме.

Андрей убрал лист в папку. Разговор у штабного стола начался бы с чинов и приказов. Здесь можно было говорить как двоим людям, каждый из которых видел спасение, а потом смерть того же матроса.

— Вы задержали выход, — сказал он. — Не из упрямства. Чтобы не погубить тех, кто мог бы пойти туда на мой голос. Я понимаю.

— Тогда почему вчера шли сами?

— Потому что мне показалось, что времени уже нет. И потому что привычка решать быстрее старшего у меня сильнее здравого смысла, когда рядом кто-то под завалом.

Оболенский посмотрел на него внимательно.

— У вас было старшинство?

— В моём флоте. Старший мичман. Не ваша ступень и не ваш закон.

— Мне объяснили разницу. Но моряк, которому доверяли людей, должен помнить, что в чужой части их уже доверили другому.

Андрей хотел ответить, что спасённые рабочие едва ли сочли бы это важным. Подумал о Малинине, остановившемся возле заклёпки. Слова остались при нём.

— Помню теперь.

— Не достаточно помнить после, — сказал лейтенант. — Надо до того, как ногу поднимете.

В обычный день он мог бы закончить разговор на этой колкости. Но поднял взгляд на бумагу у Андрея и спросил, есть ли новая опасность для охраны. Андрей объяснил, как пятая цепь связана с водосливом и почему у нижней пристани следует проверить сливные отверстия. Оболенский передал схему караульному начальнику с пометкой «проверить без вскрытия». Не соглашение обо всём; ровно тот объём доверия, который выдерживали факты.

Гребнев объявил решение на закрытом совещании до смены вечернего караула. Он отдельно предупредил, что расследование причин аварии не закончено, а сегодняшние дисциплинарные меры не являются определением уголовной вины. Оболенскому подтвердили право остановить работы после обнаружения скрытого контакта и ответственность за поздно утверждённый альтернативный путь; предписали изменить порядок резервных выходов и вынесли замечание за недостаточную предварительную проверку. Ковалёву — замечание за не внесённый до работ аварийный маршрут. Сомову — отдельное поручение переписать допуск к переносным накопителям. Андрей получил официальное взыскание за нарушение установленной границы и предписаний врача, с отстранением от всех работ в комплексе на сорок восемь часов.

— Внешнее наблюдение? — спросил Андрей.

— На бумаге из лазарета, — ответил Гребнев. — Без выхода к объекту.

Гребнев не произнёс знакомую удобную формулу «вы спасли людей, поэтому забудем». По каждому делу подписывались люди, для которых отступление от процедуры станет завтрашним разрешением делать то же самое. Андрей подписал ознакомление. Рядом стоял Оболенский, который тоже подписал своё. Лейтенант не оглядывался, чтобы выяснить, кому досталось тяжелее.

Пока совещание расходилось, наружный сигнальщик принёс новый лист: в сторожевом журнале Лунёва отсутствовал тот день, когда Чесноков получил воду. Не пустая строка — целый лист вырезали у переплёта. Сомов, которому докладывали, велел опечатать книгу и взять все копии у смены. На сухом крае прорези осталось несколько букв; их мог восстановить мастер, если бумагу не унесут в кармане любопытные.

— Лунёв вырезал? — спросил Ростовцев.

— У него был доступ, — ответил Сомов. — И у дежурного писаря, и у всех, кто проверял журнал после смены. Сначала список, потом фамилия виновного.

Лейтенант Лунёв встретил вызов без удивления. Он указал, что на следующей странице есть его собственная запись о принятом посте, а исходный лист он вчера отдал писарю для проверки против телеграммы. Писарь, краснощёкий юноша Петрушин, подтвердил передачу журнала, но клялся, что вернул его целым. Лунёв тем временем продолжал по приказу нести дежурство вне знака. Андрей слышал их разговор из открытого окна; возможная ошибка писаря и возможная хитрость лейтенанта оставались одинаково человеческими. Выбрать худшую версию было очень легко, доказать — нечем.

Гребнев поручил Ростовцеву составить матрицу доступа за три дня. Мичман после разговора с лейтенантом пришёл к Андрею за копией схемы креплений. Увидев решение об отстранении, он не поинтересовался, справедливо ли оно; спросил, можно ли прислать ему копию находки Малинина через больничную сестру, если Андрей ещё способен читать.

— Способен. Только не приносите новых задач как случайные газеты.

— Все новые задачи приносят случайно. Я укажу, что именно требуется от вас.

Мичман записал на обороте листа три конкретных вопроса и время, когда документ должен вернуться. Андрей впервые за два дня почувствовал благодарность к формуляру. Он не был ничьим старшим здесь, но мог быть человеком, у которого спрашивают наблюдение, а затем проверяют его другим путём.

Вечером на маленьком молу собрались те, кому разрешила служба. Гроб Нестерова не отправляли: пролив ещё не давал регулярного судна, а Карпов просил дождаться сопровождающего. Пока речь шла о коротком прощании до дороги. Корабельный священник отец Николай Осипович Суров служил молебен без громких слов о судьбе. Он назвал имя Дарьи, имя Мити и имя матроса так, словно каждое принадлежало одной истории, а не трём отдельным столбцам ведомости. Андрей, человек другого времени и другой веры, стоял позади строя и не считал нужным исправлять чужой способ скорби.