Служба продолжается

Она уточнила, что боковой ход соединяется не с насосной нишей напрямую. Между ними один старый люк, запломбированный после ремонта береговой стены. Если Андрей действительно увидел короткую дорогу в момент аварии, это не навык картографии в традиционном смысле. В нужный миг его тело могло принять изменение как часть собственной среды. Гипотеза нравилась ей как учёному и не нравилась как человеку, видевшему его пульс.

— Ни в каком отчёте не пишите, что я могу вести людей через складку, — попросил Андрей.

— Я напишу, что вы высказали проверяемое предположение, подтверждённое Ковалёвым. А умение покажете, если когда-нибудь оно у вас появится и доктор это разрешит.

Она задержалась у двери и всё-таки попросила не приходить завтра на вскрытие. Её просьба не была заботливой снисходительностью. При следующем выбросе, сказала она, его повреждённые каналы могут откликнуться ещё раньше, чем он успеет решить, надо ли. Это создаёт угрозу для него и для людей рядом. Андрей согласился записать условие в протокол. Отказывать врачу на словах, а потом идти к двери по привычке он уже попробовал.

Малинин пришёл ближе к полуночи с маленьким куском раствора в складном бумажном кульке. Он не отрывал его от пола сам: взял после того, как Сомов подписал акт снятия образца. Под внешним слоем оказалась свежая примесь, а внутри — давно высохший известковый состав. Кто-то замаскировал старое отверстие совсем недавно. Сколько дней назад, мастеровой не брался сказать: влажный северный воздух мог сохранить раствор сырым дольше, чем в городе. Но отметка о капитальном ремонте отсека прошлого года не объясняла верхнего слоя.

— Значит, петля не с тех времён, — сказал Андрей.

— Значит, сверху её заложили заново. Сама петля могла и ждать под камнем от царя Гороха. Есть разница.

Малинин пошёл к выходу, потом вернулся за своим образцом. На пороге сказал, что утром будет снятие других пластин, а он к ним не притронется без проверки воздуха и второй подписи. Андрей кивнул. Это было не трусостью мастерового и не местью за смерть товарища. Это был рабочий, наконец разрешивший себе считать собственную жизнь частью сметы.

Из комнаты напротив вышел Карпов. Он попросил лист и чистый конверт, затем, подождав, пока Андрей уберёт бумаги, сел за стол. Слова к Дарье не писались сразу. «Ваш муж погиб» выглядело так, будто говорит чужой человек. «Савелий» — будто фамилии никогда не было в списках. Он начал с того, что Нестеров спас Чеснокова вчера утром. О сегодняшнем происшествии написал коротко и точно, без обещаний, что тот ничего не чувствовал. Андрей заметил, как боцман ищет слово, которым можно сообщить мальчику о человеке, не сводя его к тому, как тот умер.

— Напишите про мост, — сказал Андрей.

Карпов поднял глаза.

— Из письма. Он хотел, чтобы вы исправили букву. Хотя нет. Сказал, что мальчик специально оставил одну.

Боцман медленно выдохнул и записал не о букве, а о разговоре. Письмо к семье оставалось делом командира; этот конверт, с согласием капитана, пойдёт следом как свидетельство от человека, который знал Савелия в обычные дни. Андрей не добавил своего послания. Он познакомился с Нестеровым лишь вчера и не собирался занимать в памяти близких место более старых друзей.

Утром у нижнего входа поставят табличку с фамилией матроса и временем аварии, чтобы два случая — спасение и гибель — не смешались в будущей описи. Это предложил Ковалёв. Ему надоело видеть, как в формулярах слово «происшествие» заменяет имена. Сомов разрешил табличку внутри служебного ограждения, хотя охрана объекта предпочла бы не давать ему лишнего названия. Указать имя погибшего было уместнее любого кода.

Андрей вновь лёг, когда в коридоре остался лишь ход часов. Он попытался вспомнить, каким образом тянулся к железу. В памяти была не техника, а провал между видом натянутого ремня и ощущением холода в пальцах. Девятый и десятый разы, если считать все эпизоды его невольного отклика с появления на острове, становились частыми. Но частота не означала освоения. На флоте он бы не позволил матросу вести катер только потому, что тот дважды удачно ухватился за штурвал при ударе волны.

Мартынов принёс поздний чай и не спросил, хочет ли Андрей говорить о Нестерове. Вместо этого фельдшер сообщил, что Чесноков спросил утром о спасателе. Его не обманули. Больной долго смотрел в потолок, после чего назвал дату, когда их смена вместе ремонтировала одну невзрачную рельсу. Для отчёта сведения не годились; в жизни годились. Андрей поставил чай на подоконник, потому что держать горячую чашку левой рукой ещё не мог.

За стеклом туман расступился на несколько минут. Из него вышли береговая вышка и кормы двух небольших судов. На одной палубе меняли вахту, не дожидаясь, пока разберутся с подземной установкой. Андрей впервые воспринял это не как равнодушие мира к смерти человека, а как труд, который человек делал, чтобы остальные могли провести ночь под крышей. Вахта сменялась — и её отсутствие тоже стоило бы чьего-то имени.

В дверях появился Оболенский. Он принёс записку: утром прибудет Гребнев для разбора происшествия, всех участников опросят раздельно. Офицер говорил без подчеркнутой вежливости, но и без прежней колкости.

— Я внесу, что ваш путь подтвердил Ковалёв и открыл я, — сказал он. — И что вы вышли за черту раньше приказа. Это не противоречит одно другому.

— Не противоречит, — ответил Андрей.

Они не пожали руки. За стеной лежало письмо с неверно написанным мостом, и обещание уважать чужой рапорт не могло ему помочь. Но когда офицер ушёл, Андрей впервые не стал мысленно переписывать его слова так, чтобы одному из них непременно оказаться правым.

На столе оставался черновик схемы. Андрей перевернул его чистой стороной и записал в четыре строки не то, что случилось, а то, что нужно проверить утром. Первый пункт — все места, где насосная линия пересекает старые проходы. Второй — номера людей, работавших с раствором после последнего ремонта. Третий — кому доступны грузовые ведомости после разгрузки. Четвёртый — не перепутать поиски виновного с поисками пропавших.