Служба продолжается

— Жилое осмотрено, — сказал лейтенант. — Идём к насосной. Нижнюю штольню пока не открывать.

В коридоре Андрей остановился у бочки с песком. Она стояла под табличкой «ПРИ ПЕРЕГРЕВЕ ЗАСЫПАТЬ КАНАЛ», но была наполовину пуста. Совок валялся рядом. На холодной трубе иней стал толще.

— Температура меняется, — сообщил он.

Тучкова приложила к трубе пластину.

— По ней отводят остаточный внешний поток. Чем больше инея, тем сильнее нагрузка.

— При нормальной работе?

— До пальца толщиной за сутки. Здесь уже два.

— Значит, установка разгоняется.

— Или кто-то перекрыл выход.

Они ускорились.

Насосная занимала старый зал с низкими сводами. Четыре машины стояли на каменных фундаментах. Каждая имела паровой привод, но вместо привычного цилиндра рядом вращалась клетка из медных колец. Трубы уходили не только в стены, но и в пол. Стрелки манометров дрожали у красной отметки. В воздухе висел металлический привкус.

На рабочем месте лежал раскрытый журнал. Верхние страницы вырвали, нижние залили чернилами. В печке для бумаг тлела куча листов. Кто-то бросил их слишком много разом: огонь задохнулся, края обуглились, середина могла сохраниться.

Тучкова не позволила доставать бумаги.

— Сначала безопасность. Архив никуда не убежит.

— Люди думали иначе, — сказал Андрей.

На столе стоял чайник. Вода была тёплой. Рядом валялась перчатка с обожжёнными пальцами и кровь — несколько капель, ведущих к правому проходу. След обрывался у медной полосы в полу.

Оболенский отправил Кулешова проверить проход на десять шагов. Боцманмат вернулся: дальше закрытая дверь, за ней тишина.

— Никого, — доложил он.

— Оставляем метку. Главный зал где? — спросил лейтенант.

Тучкова указала вниз.

— Рамы под нами. Насосы не качают вещество. Они гонят поле по контуру через раствор в трубах. Четыре линии сходятся ниже.

Андрей обошёл первую машину, не приближаясь к кольцам. Паровой привод работал неровно. На регуляторе частоты стоял рычаг, притянутый проволокой в верхнем положении. Предохранительный клапан был закреплён деревянным клином.

— Кто обслуживал, хотел максимальную мощность, — сказал он.

— Перед уходом могли форсировать, чтобы закончить опыт, — предположил Ростовцев.

— Тогда сняли бы клин, когда уходили. И не оставили бы пар. Здесь людей нет, а машины работают на красной отметке.

Оболенский подошёл.

— Саботаж?

— Похоже на оставленный утюг, только утюг размером с дом. Они знали, что мы войдём. Бумаги жгли, людей вывели, регуляторы закрепили. Ждут, что всё разнесёт и спишут на аварию.

— Уверены?

— В намерении — нет. В состоянии техники — да. Нормальный механик так не оставляет даже машину, которую ненавидит.

Карпов проверил второй привод.

— Здесь тоже клин. И питательная вода открыта полностью.

— Если просто перекрыть пар? — спросил Оболенский.

Тучкова покачала головой.

— Поле уже циркулирует. Резкая остановка насосов даст обратный удар по накопителям. Именно это могло иметься в предупреждении Долгорукова. Нужен последовательный сброс: сначала развести рамы, потом опустить плотность, затем глушить приводы.

— Сколько времени?

— Если система стандартная — час. Она не стандартная.

Стрелка первого манометра поднялась ещё на деление.

— У нас может не быть часа, — сказал Андрей.

Тучкова посмотрела на него.

— Поэтому идём к рамам и выясняем, что они сделали.

Оболенский оставил Кулешова у насосной с сигнальной линией. Остальные спустились по железной лестнице. С каждым пролётом гул становился не громче, а глубже. Его уже ощущали зубы. Свет ламп вытягивался в тонкие белые полосы, когда человек поворачивал голову.

На нижней площадке Ростовцев поднял руку.

— Тень.

Его тень падала вправо, хотя лампа висела справа от плеча.

Тучкова проверила прибор и провела ножом в воздухе. Тень дрогнула, вернулась на место.

— Отражение соседнего объёма. Не наступайте туда, где была голова тени.

В каменном полу на этом месте открывалась узкая трещина. Из неё тянуло солёным холодом.

— Море под нами? — спросил Дробышев.

— По глубине — нет, — ответил Карпов. — До воды ещё саженей десять.

— Значит, не наше море, — сказала Тучкова.

Никто не пошутил.

Главный зал был высотой в два этажа. Старые каменные опоры окружали круглую выемку в центре. Над ней стояли четыре резонансные рамы — медные прямоугольники, вложенные один в другой и подвешенные на изоляторах. От рам к стенам расходились трубки, провода и серебряные цепи. По полу шли канавки с чёрной жидкостью. Жидкость двигалась против уклона.

В центре выемки находилась трещина.

Не в камне. В воздухе.

Сначала Андрей видел только белую вертикальную линию длиной около двух метров. Потом линия раскрылась на толщину пальца, и внутри показалась темнота с редкими зелёными вспышками. Края не стояли на месте: они дрожали, раздваивались, иногда уходили в сторону, не меняя положения самой трещины.

— Естественный разлом, — тихо сказала Тучкова. — Рамы заставляют его держать форму.

— Он ведёт куда-то? — спросил Ростовцев.

— Любая трещина ведёт куда-то. Вопрос — сколько времени путь остаётся тем же.

Оболенский приказал выставить охранение. Дробышев занял левую опору, Карпов — правую. Ростовцев остался у лестницы. Андрей проверил боковые галереи. Одна была завалена старым камнем, вторая закрыта решётчатой дверью. За дверью виднелись ещё помещения и рельсовый путь, уходящий вниз.

На дальней стене висела доска управления. Десятки рубильников, поворотных дисков и рунических пластин. Часть подписей была по-русски: «сведение», «фаза», «внешний отвод», «ручной сброс». Несколько — по-немецки. На одной шкале стояли японские цифры.

— Международная наука, — сказал Андрей.

— Или международное преступление, — ответил Оболенский.

Тучкова ходила вдоль рам, снимая показания. Чем ближе подходила к трещине, тем медленнее двигалась. Воздух давил на тело, как вода на глубине. Андрей чувствовал старые шрамы: колено, бок, ключицу, место последнего ранения. Боль не усиливалась, но каждый участок вдруг становился отдельным и отчётливым.