Служба продолжается

Глава 16. "Под скалой"

Северный комплекс, ночь 25–26 октября 1890 года

За дверью начиналась не пещера.

Пол был выровнен, засыпан щебнем и залит чем-то похожим на грубый бетон. По стенам шли фарфоровые изоляторы, медные шины и трубы. Старую монастырскую выработку расширили: следы ручного кайла на своде перемежались свежими полосами механического резца. Под потолком висели молочные лампы, каждая третья мигала в такт низкому гулу.

Лейтенант Оболенский вошёл первым. В левой руке держал револьвер, правую оставил свободной для магии. За ним двигалась Тучкова с прибором. Потом Ростовцев, Дробышев, Андрей, Карпов и Кулешов. Красную верёвку сняли: в узком коридоре она скорее связала бы людей под огнём, чем спасла.

У входа Кулешов установил сигнальную веху и подключил полевую линию. Аппарат ответил слабым треском. До базы сигнал не проходил, но связь с последней наружной точкой держалась.

— Партия вошла, — передал боцманмат ключом. — Семь человек. Фон внутри четыре и одна десятая. Работающая установка. Проверяем первое помещение.

Ответ пришёл не сразу. Металлический язычок выбил несколько групп, сбился, повторил.

Ростовцев записал:

— База подтверждает. От Гребнева: людей искать, машину не трогать до оценки. Ещё сообщение из Петербурга… нет, из Архангельска через флот. «Возможно дистанционное аварийное соединение накопителей. Главную сигнальную линию объекта не замыкать». Подпись — дом Долгоруковых.

Оболенский перечитал ленту.

— Они признают связь?

— Предупреждают, — сказала Тучкова. — Политикой займёмся, если переживём технику. Кулешов, отделите наш провод от местной сети. Ни одним контактом не касаться.

Боцманмат вбил изолирующий клин между катушкой и железной дверью.

Андрей посмотрел на трубу у стены. На ней через равные промежутки стояли красные стрелки, направленные внутрь комплекса. По одной трубе шла вода или масло — чувствовалась дрожь насоса. Другая была горячей. Третья, самая толстая, оставалась холодной и покрывалась инеем.

— Кто-нибудь отвечает? — спросил Оболенский.

Кулешов сложил ладони у рта.

— Патруль номер шесть! Квартирмейстер Чесноков! Отзовитесь!

Голос ушёл по коридору. Эхо вернуло последние слоги чужим тоном.

Ответа не было.

— Крик слышали отсюда, — сказал Ростовцев.

— Или нам показалось, — заметила Тучкова. — При таком поле акустическая складка может принести звук из соседнего помещения, снаружи или из прошлого часа.

— Прошлый час кричать не может, — сказал Дробышев.

— Пространство об этом не знает.

Оболенский назначил сигналы: один свисток — остановиться, два — назад, три коротких — угроза. Стрелять только по видимой цели. Дробышеву велел не использовать внутреннее усиление дольше трёх вдохов без необходимости. Андрей получил отдельное распоряжение держать автомат в чехле до приказа.

— Местная винтовка для вас непривычна, — сказал лейтенант.

— Затвор, спуск и мушка привычные.

— Не спорьте с формулировкой каждого приказа.

— Не спорю. Докладываю готовность.

Оболенский посмотрел на него, решил не продолжать и дал знак двигаться.

Первые тридцать шагов коридор шёл прямо. Потом разветвлялся. На левой стене висела доска со схемой эвакуации, нарисованной от руки. Большую часть бумаги содрали, но сохранились стрелки к «насосной», «жилой», «рамам» и «нижней штольне». Выход был обозначен только один — тот, через который вошла партия.

— Значит, ушли мимо нас? — спросил Ростовцев.

— Есть другой ход, не нанесённый на схему, — ответил Андрей. — Иначе одежда у парохода не имела смысла. Ремезов мог пройти сюда после Архангельска только вратами или заранее подготовил людей. Скорее второе.

— Вы опять занимаетесь следствием, — сказал Оболенский.

— Рассматриваю пути отхода.

— Этим занимаетесь правильно.

Левая галерея привела в жилое помещение. Вдоль стен стояли восемь коек, железная печь и длинный стол. На столе — две миски с застывшей кашей, кружки, хлеб, раскрытая пачка дешёвых папирос. В печи ещё тлели угли. Один стул лежал на боку.

Люди ушли недавно и торопились.

Карпов проверил золу.

— Часа четыре. Не больше шести.

— До того, как мы нашли дверь, — сказал Ростовцев.

— Они могли видеть сигналы на берегу, — ответил Оболенский. — Осмотреть без касаний.

В шкафчиках остались рабочие рубахи, дешёвое бельё, пачки писем и два флакона лекарства. Деньги забрали. Документы тоже. На стене висел календарь, где двадцать четвёртое октября было обведено красным. Под датой написано: «смена рам, группа Б».

У дальней койки Андрей заметил морскую пуговицу. Не пришитую — лежащую под ножкой. Карпов поднял щипцами. На обратной стороне была царапина в виде креста.

— Базовая, — сказал боцман. — Такие выдают всем нижним чинам флотилии.

— Могла попасть с одеждой или от пленного, — произнёс Оболенский. — В пакет.

Под матрасом нашли бинт с засохшей кровью. На ткани сохранился запах медицинского спирта и тот же сладкий след сонного состава, что был на игле Ремезова. Рядом — хлебные крошки и деревянная ложка, ручка которой была обломана, чтобы край стал острым. Кто-то пытался сделать оружие.

Карпов долго смотрел на койку.

— Чесноков бы попытался.

— Не только он, — сказал Андрей. — Но человек здесь лежал не добровольно.

В соседней комнате обнаружили железную решётку, прислонённую к стене, и кольца в полу. Решётку сняли с дверного проёма совсем недавно. За ней находился узкий вентиляционный ход. Пыль у входа была сметена коленями и ладонями.

— Выбрались? — спросил Дробышев.

Андрей посветил в ход. Через три метра тот уходил вниз и становился слишком узким для взрослого мужчины.

— Или пытались. Следы только к отверстию. Обратных не видно.

Кулешов позвал ещё раз. Из глубины вентиляции пришёл долгий стон, похожий на человеческий.

Дробышев шагнул ближе.

Тучкова схватила его за ремень.

— Не человек. Слушайте повтор.

Стон возник снова через восемь секунд, совершенно одинаковый. Потом ещё раз. Это воздух проходил через погнутую решётку в глубине, превращая ритм насосов в голос.

— Вот ваш крик снаружи, — сказала она.

Оболенский ничего не ответил. Он вошёл из-за этого звука и теперь понимал, что основание оказалось ложным. Но приказ Гребнева разрешал искать людей, и следы плена были настоящими.