Зона отчуждения

— Ты читал моё дело? — спросил Романов, не поднимая глаз. — Моё личное дело?

Следователь помедлил. Пальцы его коснулись папки, провели по корешку.

— Да.

— Тогда ты знаешь, сколько я служил.

— Двадцать лет. Жандармский Корпус. Кавказ, 2003-й. Командировка в Чечню, 2005-й. Участие в антитеррористических операциях. Награды, поощрения, благодарности. — Следователь перечислил это так же ровно, как читал обвинение. — Двадцать лет ты был частью системы. И система тебя использует.

Романов поднял глаза. Взгляд его встретился с взглядом следователя — холодным, безразличным, без тени эмоций.

— Зачем я вам? — спросил Романов. — Если я — расходный материал, почему вы даёте мне контракт? Почему не колония?

Следователь наклонился вперёд. Запах его одеколона усилился, и Романов почувствовал его на языке — терпкий, сладковатый, как лекарство.

— Потому что ты знаешь войну, Романов, — сказал он тихо. — Ты был там. Ты знаешь, как выживать, как командовать, как держать людей. Такие, как ты, нужны на передовой. Системе не нужны заключённые — системе нужны винтики, которые умеют работать в грязи. Ты — такой винтик.

Романов сжал пальцы. Бумага захрустела под его рукой, но он не обращал внимания. Смотрел на следователя, на его идеально отутюженный воротник, на безупречный пробор, на пальцы без единой чёрной полоски под ногтями.

— Я подпишу, — сказал Романов. — Но я запомню твоё лицо.

Следователь улыбнулся — та же беззубая, холодная улыбка, что и у его коллеги.

— Я знаю, Романов. Я тоже запомню тебя. Ты будешь хорошим солдатом.

Протянул ручку — чёрную, с золотым ободком, дорогую, явно не казённую. Романов взял её. Металл был прохладным, с мелкой рифлёной поверхностью, и пальцы скользнули по корпусу, нащупывая удобный хват.

Наклонился над бланком. Чёрнила выходили чёткими, жирными линиями, без пропусков и смазываний. Романов писал медленно, стараясь, чтобы буквы были ровными, такими же, как в камере. «Романов А.С.» — как он писал всегда, двадцать лет подряд.

На последней букве ручка дрогнула — кончились чернила в стержне, и остриё прочертило бледную полосу. Романов нажал сильнее, процарапал бумагу до белого слоя, оставив вдавленный след, который не стереть, не смыть.

Закончив, отложил ручку. Бланк лежал на столе, с его подписью в нижней части листа. Чернила ещё блестели, не успев впитаться в волокна.

Следователь взял бланк, проверил подпись, кивнул. Спрятал в папку, застегнул кнопку, положил в портфель.

— Всё, — сказал он, поднимаясь. — Ты свободен до завтра. Завтра в шесть утра — машина у входа. Повезут на полигон. Получишь форму, оружие, распределение.

Романов поднялся. Стул скрипнул по линолеуму, и этот звук был похож на треск ломаемой ветки. Ноги затекли — он сидел неподвижно почти час. Сделал шаг, и боль в левой ноге отозвалась в колене тупой волной.

Направился к двери. Остановился на пороге, повернулся к следователю.

Тот стоял у стола, поправляя воротник. Свет падал ему на лицо, делая его бледным, безжизненным.

— Ты прав, — сказал Романов. — Меня никто не будет искать. Я сам никого не искал двадцать лет.

Следователь поднял бровь — единственное движение на его лице.

— Это делает тебя идеальным кандидатом, Романов. Иди. Завтра будет долгий день.

Романов вышел в коридор. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, и замок защёлкнулся автоматически. Запах хлорки и освежителя ударил в нос, перебивая запах дорогого одеколона.

Коридор был пуст. Лампы дневного света гудели ровно, без перебоев, выбеливая стены и пол. Шаги по линолеуму отдавались эхом, многократно усиленным бетонными стенами. Романов шёл медленно, не торопясь. Каждая ступень отдавалась в левом колене, но он не снижал темпа.

На выходе — железная дверь, с доводчиком, который зашипел, когда он толкнул её. Свет хлынул с улицы — ослепительный, жаркий, летний. Романов прищурился, поднял голову.

Небо над головой было чистым. Ни одной точки, ни одного силуэта. Только солнце, которое жгло, и облака, которые плыли на юг, оставляя за собой синие проплешины.

Постоял секунду, вдыхая воздух. Пахло асфальтом и пылью, и этот запах был таким же мирным, как вчера. Но знал, что завтра этот запах сменится другим — порохом, глиной и кровью.

Опустил голову, зашагал к остановке. Руки в карманах сжимались в кулаки, потом разжимались. Ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы, которые болели при каждом прикосновении к ткани.

Всё, что осталось от двадцати лет службы, — подпись на бланке и пустое небо над головой. Система выплюнула его. Он ехал умирать. Но запомнил лицо следователя.

На передовой он выживет. Он выжил на Кавказе, выжил в Чечне, выжил в бюрократической войне. Выживет и сейчас. Потому что выживание — единственное, чему научила его война.

Остановка, автобус, запах бензина и ворвани. Романов стоял у поручня, глядя в окно. Мимо проплывали дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как двадцать лет назад.

Но знал, что небо больше не будет пустым.

Глава 5. ВЫБОР

Камера погрузилась в темноту. Единственный источник света — тусклый оранжевый отблеск из-под двери, пробивающийся через щель между бетонным полом и металлическим порогом. Тени от решётки ложились на стену косыми полосами, дрожали, когда воздух колыхался от сквозняка. Запах сырости усилился к ночи — смесь хлорки, затхлого бетона и старого дерева, пропитанного тысячами дней ожидания.

Капли воды падали из трубы в углу — медленно, с интервалом в четыре секунды. Звук был ровным, как метроном, и Романов ловил себя на том, что его тело подстраивается под этот ритм — дыхание замедляется до одного вдоха на три капли, сердце бьётся в такт с интервалом. Кап — вдох. Кап — выдох. Кап — пауза.

Сидя на деревянных нарах, чувствуя, как доска впивается в ягодицы через тонкую ткань штанов. Поверхность была грубой, с занозами, которые впивались в кожу, оставляя белые царапины. Пальцы левой руки сжимали край доски — дерево было тёплым от тела, но под пальцами проступала влага, и скользкая поверхность не давала опоры. Левая нога затекла, и боль в колене отдавала глухим пульсом, разливаясь по икре.