Страница 8 из 98
Кабинет ИСБ пах дорогим одеколоном — резким, с нотами цитруса и мускуса, который перебивал запах казённой бумаги и мастики для печатей. Кондиционер гудел на максимальной мощности, и холодный воздух бил в спину, заставляя мышцы позвоночника сокращаться. Стены были бетонными, выкрашенными в тот же бледно-зелёный «защитный», что и в коридоре, только здесь краска была свежее, без трещин и потёртостей. Свет от ламп дневного света падал ровно, без теней, выбеливая лица и делая всё вокруг плоским, стерильным.
Романов сидел на металлическом стуле. Спинка была прямой, без малейшего наклона, и позвоночник упирался в холодный металл, вынуждая держать спину ровно. Руки лежали на столешнице — пластик был гладким, без единой царапины, холодным на ощупь, как лёд. Пальцы сжимались и разжимались автоматически, оставляя на поверхности влажные следы, которые испарялись через несколько секунд.
Напротив сидел следователь. Молодой, лет тридцати, с коротким ёжиком тёмных волос и идеально выбритым подбородком. Форма сидела на нём как влитая — без единой складки, с отутюженными стрелками на брюках и начищенными до зеркального блеска сапогами. Воротник был застёгнут на все пуговицы, и белая рубашка выглядывала из-под кителя тонкой полоской, без единого пятнышка. Пахло от него дорогим одеколоном — цитрус, мускус, что-то древесное, — и этот запах смешивался с запахом бумаги, создавая приторный, душный коктейль.
Перед следователем лежала раскрытая папка. Бумаги в ней были аккуратно подшиты, скреплены металлическими скобами, с загнутыми уголками, чтобы не топорщились. Следователь перелистнул страницу, провёл пальцем по строчке, поднял глаза на Романова. Взгляд был холодным, безразличным — как у человека, который смотрит на пустое место.
— Романов Александр Степанович, — начал он, не отрывая взгляда от листа. — Обвинительное заключение по делу № 47/24-ИСБ. Состав преступления — статья 159 Уголовного кодекса Российской Империи, часть седьмая. Мошенничество в особо крупном размере.
Голос следователя был ровным, без интонаций, как наговорённая запись. Читал с листа, не повышая и не понижая тона, перелистывая страницы с одинаковой скоростью.
— В период с января по июнь 2024 года, действуя умышленно, из корыстных побуждений, используя служебное положение, совершил хищение чужого имущества путём обмана и злоупотребления доверием, а именно: в составе организованной группы, с использованием поддельных документов, вывел со счетов Жандармского Корпуса денежные средства в размере 23 470 000 рублей, конвертировал их в криптовалюту USDT и перевёл на подконтрольные кошельки, открытые на подставных лиц, в том числе на имя Романова Александра Степановича.
Перевернул страницу. Бумага шуршала с тихим шелестом, и этот звук был единственным, кроме гула кондиционера. Романов смотрел на следователя, на его аккуратно подстриженные ногти, на золотой перстень на мизинце правой руки — тонкий, без камня, просто ободок.
— Документы, подтверждающие причастность: акты приёмки-передачи материальных ценностей, формы 12-Г, справки о списании имущества, доверенности на получение товарно-материальных ценностей, подписанные Романовым А.С. и заверенные его личной печатью. Экспертиза почерка подтвердила подлинность подписей. Экспертиза печатей подтвердила их оригинальность. Показания свидетелей — сотрудников склада, которые видели Романова А.С. при получении грузов. Справки из банка о переводах на криптокошельки, зарегистрированные на паспортные данные Романова А.С.
Следователь поднял глаза от листа, и свет лампы отразился в его зрачках, сделав их блестящими, как у рыбы.
— Это всё, Романов. Доказательная база закрытая, не требующая дополнительных допросов. Вы можете признать вину — и тогда мы дадим вам форму 4-К. Вы можете не признавать — тогда дело уйдёт в трибунал. Но приговор будет тем же.
Романов смотрел на следователя. Пальцы на столешнице сжались сильнее, и под ногтями выступили белые пятна, которые исчезли, когда он разжал пальцы.
— Это не я.
Слова вышли сухими, без эмоций. Романов сказал их так же ровно, как следователь читал обвинение.
Следователь наклонил голову. Жест был почти незаметным, но в нём чувствовалось любопытство — не человека, а автомата, который получил нестандартную команду.
— Не вы, — повторил он. — Интересно. А чья же подпись на документах?
— Моя, — сказал Романов. — Но я не подписывал этих бумаг.
— Экспертиза говорит обратное.
— Экспертиза ошибается.
Следователь усмехнулся — коротко, беззвучно, и в усмешке не было ни иронии, ни насмешки, только констатация факта.
— Экспертиза не ошибается, Романов. Я сам проверял заключение. Твой почерк — это твой почерк. Сравнивали с образцами — все совпадают, до наклонов, до нажима, до толщины штрихов. — Перелистнул ещё одну страницу. — У тебя есть левый наклон, и в букве «р» ты делаешь петлю, которая не замыкается. Так же написано и в этих документах. Это не подделка. Это твоя рука.
Романов перевёл взгляд на папку, на бумаги, которые следователь держал в руках. Запах бумаги донёсся до него, смешавшись с запахом одеколона. Узнал этот запах — типографская краска, свежая, с кислотой, которая щипала в носу.
— Кто меня подставил? — спросил Романов. Голос его был ровным, но пальцы на столешнице дрожали — мелко, почти незаметно.
Следователь закрыл папку. Движение было плавным, как у человека, который много раз делал это. Откинулся на спинку стула, и кожаное сиденье скрипнуло — мягко, солидно, как в дорогом автомобиле.
— Ты знаешь правила, Романов. — Голос его стал тише, но в нём появилась сталь. — Ты работал в системе двадцать лет. Ты знаешь, что у нас не спрашивают «кто». У нас спрашивают «что дальше».
Следователь протянул руку к стопке документов, лежащей сбоку. Вытащил из неё бланк — тот самый, форму 4-К, которую Романов уже видел в камере. Бумага была такой же плотной, с гербом Империи, с водяными знаками, с пустой графой для подписи.
— Ты подписываешь контракт, — сказал следователь, кладя бланк перед Романовым. — Дело замораживается на год. Ты уезжаешь на передовую. Возвращаешься — дело закрывают. Не возвращаешься — дело остаётся в архиве. Это твой единственный шанс.
Романов смотрел на бланк. Белая бумага лежала на сером пластике, и свет лампы падал на неё, делая её ослепительно белой. Текст был тем же, что и в камере — сухие строчки, казённые формулировки, «добровольно поступаю», «осознаю риски», «обязуюсь исполнять». Слова казались пустыми, как экран выключенного телевизора.