Страница 60 из 98
Тишина снова стала плотной, как вата, и в ней слышно было только, как капли воды падают с брезента, как Кеды дышит, как Бух записывает что-то в блокнот — шорох бумаги, который был почти неслышным, но отчётливым, как шелест листьев на ветру. Дед не кашлял — он подавлял кашель, прижимая ладонь ко рту, и только его дыхание, которое было хриплым, но ровным, нарушало тишину.
Романов сидел рядом с Очков, чувствуя, как глина давит на спину, как холод проступает сквозь ткань формы, как боль в колене затихает, уступая место усталости. Смотрел на него — на его бледное лицо, на кровь, которая стекала по шее, на его глаза, которые были полузакрыты, как у человека, который борется с сознанием. Пальцы его сжали плечо Очков, и он чувствовал, как его дыхание становится ровнее, как пульс замедляется, как он постепенно возвращается к жизни.
Звон в ушах начал стихать, превращаясь в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине. Романов прислушался к тишине, и в этой тишине не было ничего, кроме их дыхания и капель воды, которые падали с брезента, и он знал, что они выжили.
Но Очки был ранен. Контузия — это не пуля, но это тоже рана, которая может убить, если не дать ей время зажить. Знал это по себе — по своему опыту, по своему телу, которое помнило все взрывы, которые оно пережило. И знал, что Очки вернётся. Должен был вернуться.
— Всё, — сказал Романов, и голос его был ровным, как дыхание. — Мы живы. Мы — земля. Мы — невидимы. Мы будем ждать.
Смотрел на темноту, на глину, которая была их домом, и знал, что это — только начало. Но они выжили. И они будут выживать.
Глава 42. КОНТУЗИЯ
Темнота в блиндаже стала плотнее, чем глина, чем сама земля, которая окружала их со всех сторон, как могильный саван, не пропускающий ни света, ни звука, только запах кордита и пыли, который оседал на языке горьким, металлическим привкусом. Звон в ушах Очков был единственным, что существовало в этом мире, — высокий, пронзительный тон, который не исчезал, не становился тише, а просто был, как шум моря в раковине, который заполняет всё пространство, не оставляя места для других звуков. Глаза его были открыты, но он не видел ничего — только черноту, в которой не было ни проблеска, ни ориентира, только пустота, которая давила на зрачки, как бетонная плита. Пальцы его лежали неподвижно, как у мёртвого, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив, что его организм борется с шоком, который захлестнул его тело, как волна, которая накрывает корабль, утягивая его на дно.
Романов сидел рядом на корточках, чувствуя, как глина прилипает к коленям через ткань формы, как холод проступает сквозь неё, заставляя мышцы напрягаться, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, которая пульсирует в такт с сердцебиением. Пальцы его сжимали руку Очков — она была холодной, с тонкими пальцами, которые лежали безжизненно, как перчатки, сброшенные на пол. Чувствовал, как пульс бьётся под кожей — ровно, но слабо, как у человека, который балансирует на грани, между сознанием и пустотой. Запах крови смешивался с запахом пыли и кордита, и этот коктейль был резким, почти удушающим, как кислота, которая оседает в лёгких, не давая вздохнуть полной грудью.
— Ты живой, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся, но в нём чувствовалась та же теплота, которая появляется, когда говоришь с тем, кто не может ответить. — Слышишь меня? Ты живой. Отдыхай. Мы здесь. Мы тебя не бросим.
Слова вырвались из его губ, как дыхание, но Очки не слышал их — только видел движение губ Романова, которое было смазанным, нечётким, как старая фотография, на которой ничего не разобрать. Звон в ушах перекрывал всё, делая мир глухим, далёким, как воспоминания, которые уходят, оставляя только пустоту. Пальцы его дрогнули — слабо, почти незаметно, — и он попытался что-то сказать, но из его горла вырвался только хрип, который был похож на звук, который издаёт старый двигатель, который глохнет на морозе.
Романов увидел движение губ Очков, но не услышал слов. Наклонился ближе, и его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Очков, и он почувствовал его дыхание — тёплое, но поверхностное, как у человека, который не может сделать глубокий вдох.
— Всё хорошо, — сказал Романов, и голос его стал тише, почти шёпотом, как у человека, который говорит с ребёнком, который боится темноты. — Пройдёт. Лежи.
Повернулся к Буху, который сидел в своей нише, сжимая блокнот, и его пальцы были неподвижны, как у статуи, и только лёгкое движение груди выдавало, что он жив. Стёкла его очков блеснули в темноте, когда он поднял голову, и его взгляд встретился с взглядом Романова.
— Воды, — сказал Романов, и голос его стал командным, как приказ, который не обсуждается. — Чай. Тёплый. Ему нужно пить.
Бух кивнул, и его пальцы зашевелились, открывая вещмешок, и он достал термос — старый, с потёртой поверхностью, с пробкой, которая скрипела, когда он откручивал её. Запах чая — слабый, травяной, смешанный с запахом пластика и железа — разнёсся по блиндажу, смешиваясь с запахом пыли и кордита, создавая странный, почти успокаивающий коктейль, который оседал в ноздрях, как воспоминание о доме, которого уже не было.
Романов взял термос, и его пальцы сжали металл, который был тёплым, почти горячим, и этот жар проходил сквозь кожу, согревая пальцы, которые застыли от холода. Повернулся к Очков, и его рука скользнула под его голову, приподнимая её, и он почувствовал, как его тело напряглось, как он попытался сопротивляться, но не смог.
— Пей, — сказал Романов, и голос его был тихим, но твёрдым, как у человека, который не принимает отказа. — Тёплый чай. Это поможет.
Поднёс кружку к губам Очков, и он почувствовал, как пар касается его лица, как запах чая проникает в ноздри, как жидкость касается его губ — тёплая, почти горячая, которая обжигает, но согревает. Открыл рот, и чай потек по его языку, по горлу, оставляя за собой тепло, которое разливалось по груди, по животу, по всему телу, как тёплая вода, которая заливает замёрзший механизм, возвращая его к жизни.
Глоток. Второй. Третий. Очки глотал с трудом, как будто каждое движение горла требовало усилия, но он глотал, и его дыхание становилось глубже, ровнее, и звон в ушах начал стихать, превращаясь из пронзительного визга в тихий, постоянный гул, который был похож на шум моря в раковине.