Страница 41 из 98
— Там, — сказал он, и голос его стал твёрже. — Под землёй. Мы будем рыть. Это — наша крепость.
Кеды перевёл взгляд на холм, и в его глазах мелькнула тень понимания. Кивнул, и его пальцы немного ослабили хватку.
Дед подошёл ближе, опираясь на палку, и его кашель разорвал тишину. Остановился, смотря на глину, которая была под ногами, серую, почти чёрную, с вкраплениями белого пепла. Палка стукнула о землю, и она вошла в глину на полпальца, оставляя чёткий след.
— Я рыл окопы в Чечне, — сказал Дед, и голос его был хриплым, с придыханием, как у человека, который говорит с прошлым. — Глина там была другая — красная, как кровь. Здесь — серая. Мёртвая.
Романов подошёл к нему, и его берцы увязли в глине, когда он остановился рядом. Смотрел на серую землю, которая тянулась до горизонта, и в его взгляде была та же холодная оценка, что и у Деда.
— Мёртвая — значит, не даст тепловую засветку, — сказал он, и голос его был ровным. — Мы — под землёй. Нас не видно.
Очки опустил бинокль, и его глаза, острые, даже сквозь стёкла очков, обвели пространство. Шагнул к Романову, и его голос был тихим, но уверенным:
— А если дрон?
Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же сталь.
— Термопончо, — сказал он. — Неподвижность. Грязь. Мы — часть земли. Если мы не движемся — нас не видят. Если мы прячем тепло — мы невидимы.
Бух подошёл ближе, и его блокнот был открыт, и он записывал что-то быстро, ровно, как по линейке. Поднял голову, и стёкла его очков блеснули в сером свете.
— Сколько времени на рытьё? — спросил он, и голос его был ровным, как у человека, который планирует логистику.
Романов смотрел на холм, на его склоны, на траву, которая росла на нём, сухая и жёсткая, как щетина. Вспомнил, как рыл траншеи на Кавказе — тогда у них было два дня, и они рыли в круглосуточном режиме, пока глина не стала их вторым домом.
— Четыре часа, — сказал он. — Нужно вырыть ниши на троих, блиндаж и ход сообщения. Глубина — три метра. Укрепления — доски, мешки с землёй. Потом — маскировка.
Кеды посмотрел на свои руки, на пальцы, которые уже начали покрываться грязью. Не был готов к этому — к рытью, к глине, к тому, что его домом станет яма в земле. Но кивнул, и в его глазах была решимость, которая пересиливала страх.
— Я — готов, — сказал он, и голос его был ровным, хотя в нём ещё дрожала неуверенность.
Романов кивнул. Повернулся к холму, и его пальцы сжали лопату, которая была старой, с обломанным черенком, но с острым лезвием, которое въелось в глину. Сделал первый шаг — и лопата вошла в землю с глухим хрустом, оставляя за собой тёмный разрез, из которого сразу потекла вода, мутная и холодная. Глина поддавалась, но тяжело — она была плотной, как бетон, и каждый удар отдавался в руках, в плечах, в спине, заставляя мышцы напрягаться.
Кеды взял вторую лопату, и его пальцы сжали черенок так, что побелели костяшки. Ударил рядом, и лопата вошла в глину, но застряла, и ему пришлось надавить ногой, чтобы вытащить её. Грязь прилипла к лицу, к рукам, к форме, и он почувствовал, как холод проступает сквозь ткань, как пот смешивается с грязью, оставляя на коже липкий слой.
Бух взял третью лопату, и его движения были точными, как у человека, который привык к рутинной работе, — копал методично, ровно, оставляя за собой аккуратные края. Дед стоял в стороне, опираясь на палку, и его голос был хриплым, как у старого волка, который следит за стаей:
— Смотрите, — сказал он, показывая на угол, который Романов только начал выравнивать. — Стенки должны быть под углом. Если сделать вертикально — вода зальёт. Если под углом — стекает.
Романов посмотрел на угол, который он рыл, и увидел, что Дед был прав. Поправил направление лопаты, и глина стала уходить легче, как будто земля сама приняла правильную форму.
Очки стоял на возвышении, с биноклем в руках, и его глаза сканировали горизонт, как радар. Запах гари смешивался с запахом глины и пота, и в этом коктейле было что-то, что напоминало войну — не героическую, а настоящую, из грязи и холода, которая была их новой жизнью.
Романов остановился на секунду, опираясь на лопату, чувствуя, как боль в левом колене отдаётся глухой волной, как пот стекает по спине, как дыхание становится частым, но ровным. Смотрел на своих людей, которые копали рядом с ним, на серую глину, которая становилась их крепостью, на серое небо, которое уже начинало темнеть. Знал, что завтра они будут лежать в этой грязи, прижавшись к земле, и ждать, пока небо перестанет жужжать.
Но сегодня они копали. И это было началом.
— Копаем, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — До вечера.
Лопата снова вошла в глину, и грязь полетела в стороны, оставляя за собой яму, которая должна была стать их домом.
Глава 28. ВЫСАДКА
Серое утро стелилось над разрушенным СНТ влажной, тягучей дымкой, смешивая запахи сырой глины и прелой листвы с запахом гари и ржавчины, которые въелись в каждую щель, в каждую трещину на обгоревших стенах. Ветер стих, и тишина стала плотной, вязкой, как старая глина, и в этой тишине слышно было только, как капли воды падают с обугленных веток, как где-то далеко гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую, нестабильную субстанцию, которая может лопнуть в любой момент. Запах глины усилился, когда Романов ступил на землю, чувствуя, как она липнет к подошвам, как холод проступает сквозь ткань берцев, как грязь засасывает ноги, делая каждый шаг тяжёлым, как по болоту.
Романов стоял в центре сектора, на небольшом возвышении, которое должно было стать их домом, и его пальцы сжимали лопату — старую, с обломанным черенком, но с острым лезвием, которое уже въелось в глину, оставляя за собой тёмные разрезы. Смотрел на своих людей, которые стояли вокруг, держа в руках инструменты и мешки, и в их глазах читалось напряжение, смешанное с готовностью, которая ещё не окрепла, но уже начала пускать корни.
— Мы строим блиндаж, — сказал Романов, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Глубина — три метра. Стены — укрепляем досками. Сверху — брезент и земля.
Рука его указала на холм, на его склоны, на глину, которая была серой, почти чёрной, с вкраплениями белого пепла, как старая зола.
— Внутри — ниши для сна, — продолжил он, и голос его стал твёрже. — Мы — под землёй, нас не видно.