Страница 40 из 98
Поля сменялись лесополосами. Лесополосы — разрушенными домами, которые становились всё чаще, всё ближе. На одном из домов ещё висела вывеска, которую не разобрать, и окна были пустыми, как глазницы. На другом — обгоревший остов машины, который ржавел на обочине, и от него пахло гарью, даже когда они проезжали мимо.
Гул артиллерии становился громче, ближе. Романов чувствовал, как он проходит сквозь тело, как вибрация оседает в костях, как дыхание становится чаще, хотя он старался держать его ровным. Запах солярки смешивался с запахом гари, и этот новый запах — войны, близкой и настоящей, — был резче, чем любой другой.
Пальцы сжали цевьё АК-12, и металл был холодным, но привычным, как продолжение руки. Знал, что через час они будут на «перевалке» — в трёх-четырёх километрах от передовой, — и дальше пойдут пешком. Там, за горизонтом, ждала глина, траншеи и небо, которое гудит. Но пока они были в этом грузовике, в этой серой коробке, которая везла их к смерти или к жизни, и он должен был держать их спокойными.
— Двадцать минут, — сказал он, и голос его был ровным, как дыхание. — Потом — выходим. Проверьте снаряжение.
Кеды кивнул, и его пальцы сжали автомат, но уже с меньшей силой. Бух закрыл блокнот, убрал его в вещмешок. Дед поправил палку, и его дыхание стало ровнее. Очки снял очки, протёр их о рукав, надел снова.
Романов посмотрел в щель. Небо было серым, без точек. Но знал, что точки скоро появятся. И знал, что они готовы.
Глава 27. СНТ
Грузовик затормозил с протяжным скрипом тормозов, и металл завыл, как раненый зверь, когда колёса увязли в глубокой глинистой колее, оставляя за собой тёмные борозды, которые медленно заполнялись мутной водой. Двигатель чихнул, заглох, и в наступившей тишине слышно было только, как ветер шуршит по сухой траве и где-то вдалеке гудит артиллерия, превращая тишину в зыбкую, нестабильную субстанцию, которая может лопнуть в любой момент, как перетянутая струна.
Запах солярки и выхлопа смешивался с новым, резким запахом сырой земли, ржавчины и прелой листвы — густым, тягучим, как старая глина, который заполнял лёгкие, оседал на языке, оставляя металлический привкус, смешанный с горечью. Брезентовый тент откинули снаружи, и серый свет хлынул внутрь, ослепительный после полумрака, разгоняя тени, которые прятались в углах кузова. Запах гари стал сильнее — смесь обгоревшего дерева, пластика и чего-то сладковатого, что могло быть только органическим, — и он въедался в ноздри, как кислота.
Романов поднялся первым, чувствуя, как деревянная скамья отпускает его, как затекшие мышцы распрямляются с тупой болью, которая проходит по телу, как волна. АК-12 был прижат к груди, и его холодный металл касался ключицы через ткань формы, напоминая о своём присутствии. Шагнул к краю борта, и берцы стукнули о металл, издавая глухой, пустой звук, который разнёсся над пустынным пространством.
Спрыгнул на землю. Ноги вязли в глине сразу, по щиколотку, и глина была холодной, скользкой, как жир, которая облепляла подошвы, делая каждый шаг тяжёлым, как по болоту. Грязь была серой, почти чёрной, смешанной с пеплом и копотью, которая въелась в землю, и запах её был густым, как кисель, — смесь сырости и гари.
Поднял голову. Садоводческое товарищество (СНТ) распахивалось перед ним серым, выжженным пространством, которое когда-то было жизнью, а теперь стало пустотой. Дома — разрушенные, обугленные, с обрушившимися крышами и пустыми глазницами окон, которые смотрели в небо, как черепа, лишённые глаз. Заборы — поваленные, с торчащими ржавыми прутьями, которые торчали из земли, как зубы старого зверя. Деревья — обгоревшие, с голыми сучьями, которые тянулись к серому небу, как руки, молящие о пощаде, и на них ещё висели обрывки листьев, почерневшие и скрученные. Всё было покрыто слоем сажи и копоти, и каждый предмет — остатки скамеек, детских площадок, теплиц — казался призраком того, чем он был когда-то.
Ветер дул с поля, неся с собой запах гари и сырой земли, и в этом запахе чувствовалось что-то древнее, первобытное — запах смерти, которая уже давно обосновалась здесь, как старый хозяин, который не уходит. Романов стоял на месте, в грязи, которая засасывала его ноги, и смотрел по сторонам. Ни души. Только ветер, который шуршал по обгоревшей траве, и где-то далеко — тот же гул артиллерии, как дыхание спящего зверя.
Остальные спрыгивали с грузовика один за другим. Кеды приземлился рядом, и его ноги тоже увязли в глине, и он покачнулся, пытаясь удержать равновесие. Лицо его было бледным, с испариной на лбу, и он смотрел на разрушенные дома с тем же выражением, с каким смотрел на тепловизор в первый раз — смесь страха и неверия.
Бух спрыгнул следом, его блокнот был в руке, и пальцы его уже сжимали ручку, готовую записать первую строчку о новом месте. Оглянулся по сторонам, и в его взгляде была профессиональная оценка — как у бухгалтера, который видит новый склад и уже считает, сколько товара там поместится.
Дед спускался медленно, опираясь на палку, которая стучала по металлическому борту, и его дыхание было прерывистым, с кашлем, который он подавлял. Ноги его вязли в глине, и он опёрся на палку, чтобы не упасть, переводя дыхание. Глаза его, выцветшие голубые, обвели пространство с той же холодной оценкой, что и у Романова, и в них мелькнула тень узнавания — он видел такое уже дважды.
Очки спрыгнул последним, бесшумно, как кошка, и его бинокль уже был в руках, и он поднёс его к глазам, сканируя горизонт, крыши, лесополосу на востоке. Пальцы его двигались быстро, настраивая фокус, и он не говорил ничего, но его взгляд был острым, как лезвие.
Романов обвёл взглядом их всех — четырёх человек, которые стояли в грязи и смотрели на пустоту. Сделал шаг вперёд, и глина чавкнула под его ногой, оставляя глубокий след, который сразу начал заполняться водой.
— Это наш сектор, — сказал он, и голос его был ровным, как сталь, которая не гнётся. — Мы будем держать его.
Кеды смотрел на разрушенные дома, на обгоревшие деревья, на пустоту, которая окружала их со всех сторон. Пальцы его сжали автомат, и на лбу выступила испарина, которая смешивалась с грязью, оставляя разводы.
— Здесь же ничего нет, — сказал он, и голос его был тихим, с ноткой отчаяния, которое он пытался скрыть. — Где мы будем жить?
Романов повернулся к нему, и в его взгляде была та же холодная уверенность, что и всегда. Поднял руку, указывая лопатой — которую он уже держал в другой руке, — на небольшой холм в центре сектора, поросший сухой травой и кустарником, который был единственным возвышением на этой серой, плоской земле.