Зона отчуждения

Романов перевёл взгляд на парня. Вспомнил свой первый день на полигоне — 2003 год, инструктор с потёртыми погонами, который учил не маршировать, а выживать. Тогда он тоже не знал. Но научился — на своей шкуре, на крови товарищей, на тех, кто не вернулся.

— Я знаю, как выжить, — сказал он. — Остальное — придёт.

Парень кивнул, откинулся на спинку сиденья. Пальцы его перестали дрожать, но он всё равно сжимал край сиденья, и костяшки побелели. Романов смотрел на его руки — молодые, без шрамов, без въевшейся грязи под ногтями. Через месяц эти руки будут держать оружие, копать траншеи, тащить раненых. Через год — возможно, их уже не будет.

Автобус выехал из лесополосы. Поля снова открылись — бескрайние, с жёлтой стернёй, которая колыхалась на ветру, как море. На горизонте виднелись бетонные блоки и колючая проволока — первые признаки мобилизационного центра.

Пальцы Романова на коленях сжались. Боль в колене отдалась тупой волной, когда он перенёс вес на левую ногу. Смотрел на приближающиеся ворота — высокие, металлические, с колючей проволокой наверху, которая блестела на солнце, как серебряная нить. Часовой у ворот стоял с АК-74М, и автомат был направлен в землю, но ствол всё равно казался направленным на автобус, на каждого, кто сидел внутри.

Автобус затормозил. Шины взвизгнули, и этот звук был похож на крик животного. Романов почувствовал, как его толкнуло вперёд, как ремень безопасности натянулся на груди. Парень рядом схватился за спинку переднего сиденья, и пальцы его вцепились в пластик, оставляя влажные следы.

За воротами — плац, покрытый асфальтом, с трещинами, в которых росла трава. Здания — бетонные, серые, с маленькими окнами, которые казались глазами, смотрящими на них. На плацу стояло несколько человек в форме — инструкторы, с потёртыми погонами и безразличными лицами. Один из них курил, и дым поднимался к небу, смешиваясь с облаками.

Небо над головой было серым. Никаких точек, никаких дронов. Только сплошная пелена облаков, которая давила на горизонт, делая его размытым, нечётким.

Автобус остановился. Двигатель заглох, и в салоне наступила тишина. Только шум собственного дыхания, который казался оглушительным после гула мотора.

Водитель открыл дверь, и в салон ворвался воздух — свежий, с запахом бетона и пыли, смешанным с запахом дыма от сигареты инструктора.

— Выходим! — крикнул водитель. Голос его был хриплым, как будто он не пил воды несколько часов. — По одному, не толпиться.

Пассажиры зашевелились. Кто-то поднялся, пошатываясь — ноги затекли от долгого сидения. Кто-то остался сидеть, глядя в пол, как будто не хотел выходить. Романов поднялся первым, чувствуя, как левая нога затекла, как боль в колене усиливается при каждом шаге. Пошёл к выходу, держась за спинки сидений, чтобы не упасть.

Парень рядом встал следом, почти вплотную.

— Я — Костя, — сказал он, и в голосе проскользнула попытка улыбнуться. — Костик. А тебя как?

Романов остановился у выхода. Смотрел на плац, на бетонные здания, на инструктора, который докуривал сигарету, раздавливая её о подошву сапога.

— Романов, — сказал он. — Степаныч.

Костик кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность.

— Степаныч, — повторил он. — Я запомню.

Романов шагнул на асфальт. Подошвы скрипнули о бетон, и этот звук был сухим, как шорох бумаги. Инструктор повернулся к нему, и взгляд его был холодным, безразличным.

— Романов? — спросил он, сверяясь с планшетом.

— Я.

— Вторая группа. Жди у здания.

Романов кивнул, отошёл в сторону. Стоял на плацу, под серым небом, и смотрел, как остальные выходят из автобуса — по одному, с пустыми глазами, с дрожащими руками. Костик вышел последним, оглянулся на автобус, как будто прощался с чем-то важным.

Запах солярки и пыли смешивался с запахом бетона и сигаретного дыма. В ушах всё ещё звенело от гула мотора, но этот звон постепенно затихал, уступая место тишине. Небо над головой оставалось серым, без точек, без жужжания. Но Романов знал, что это ненадолго.

Год. Всего год. Он выживет.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. Шагнул в сторону бетонного здания, оставляя за спиной автобус с открытой дверью, из которой доносился запах солярки и чужого пота.

Глава 8. МОБИЛИЗАЦИОННЫЙ ЦЕНТР

Ангар встретил запахом хлорки и дешёвого мыла — едким, химическим коктейлем, который смешивался с сырым холодом бетонных стен. Высокий потолок терялся в полумраке, и только лампы дневного света, свисавшие на проводах, разгоняли тьму, оставляя жёлтые пятна на сером полу. Пол был бетонным, с микротрещинами, в которые въелась многолетняя грязь, и каждый шаг отдавался глухим эхом, как будто по пустому колодцу.

Ступни скользили по гладкому бетону, и через тонкие подошвы гражданских ботинок чувствовался холод, поднимавшийся от фундамента. Романов шёл в очереди — за спиной топали ещё несколько человек, их дыхание слышалось в тишине, редкое, прерывистое. Впереди — длинный стол, за которым сидели трое в медицинских халатах, выцветших и застиранных до белизны. От них пахло спиртом и казённым мылом, и этот запах перебивал даже хлорку.

Рука, протянутая к столу, легла на шершавый пластик. Врач — женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и седыми прядями, выбивавшимися из-под колпака, — взяла его запястье, нащупала пульс. Пальцы были холодными, с коротко остриженными ногтями, без единой заусеницы.

— Романов Александр Степанович, — сказала она, не поднимая глаз. Голос был ровным, как у следователя, — таким же безразличным. — Раздевайтесь до пояса.

Пальцы Романова расстегнули пуговицы рубашки. Ткань была влажной от пота, и когда она отлепилась от спины, по позвоночнику пробежал холод. Рубашка упала на стул, и кожа обнажилась под светом ламп — бледная, с въевшейся грязью, которую не отмыть за одну ночь.

Врач подошла ближе. Её пальцы коснулись правого плеча — там, где старая рана, полученная на Кавказе в 2003-м, оставила неровный шрам. Кожа в этом месте была толще, грубее, с затвердевшими краями. Врач надавила — боль отозвалась тупой волной, разлилась по ключице, заставила мышцы сократиться.

— Двигайте рукой, — сказала она.

Романов поднял руку. Плечо хрустнуло, и боль усилилась, но он не изменил лица. Врач смотрела на амплитуду движения, потом опустила пальцы на грудь, пощупала рёбра, надавила на живот.

— Дышите.

Вдох — воздух вошёл в лёгкие, холодный, с запахом спирта и мыла. Выдох — воздух вышел с лёгким свистом, из горла, в котором пересохло.

— Ещё раз.