Зона отчуждения

Смотрел в окно. Небо было серым, безоблачным, пустым. Никаких точек, никакого жужжания. Только тишина, которая давила на уши, заполняя всё пространство вокруг.

Вспомнил, как двадцать лет назад сидел в таком же автобусе, когда ехал на Кавказ. Тогда он тоже смотрел в окно, и небо было таким же серым, но тогда он не знал, что небо может быть другим. Тогда он думал, что война — это что-то внешнее, что можно победить. Теперь он знал, что война — это то, что внутри. И она не кончается, даже когда небо пустое.

Автобус тронулся, когда двое других пассажиров — такие же, как он, с пустыми глазами и сухими лицами — заняли места сзади. Двигатель загудел, и этот гул влился в тишину, заполнил её, сделал её плотнее.

Романов смотрел в окно, как мимо проплывают дома, деревья, вывески магазинов. Всё такое же мирное, как вчера, как двадцать лет назад. Но знал, что это мирное небо уже не будет пустым.

Пальцы сжались в кулаки, потом разжались. В груди тяжесть стала привычной, как дыхание. Не боялся смерти — боялся, что не вернётся. Но сейчас, сидя в автобусе, который увозил его от системы, чувствовал только пустоту. Такую же пустую, как небо над головой.

Автобус повернул за угол, и здание ИСБ исчезло из вида. Романов откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. В ушах всё ещё звенело — от тишины, от гула двигателя, от собственного дыхания.

Не оглядывался.

Глава 7. АВТОБУС

Автобусный салон пах соляркой и казённым пластиком — едким, химическим запахом, который выделялся из обивки сидений при нагреве. Летняя жара просачивалась через тонкий металл кузова, и воздух внутри был густым, тяжёлым, как в бане. Романов сидел у окна, чувствуя, как пот стекает по спине, впитывается в рубашку, прилипает к коже. Форма — гражданская, та, в которой его задержали — теперь пахла потом и хлоркой, въевшейся в ткань в камере.

Заляпанное грязью стекло пропускало свет, но искажало его, разбивая пейзаж на жёлто-зелёные пятна. Поля сменялись лесополосами, лесополосы — пустырями и редкими деревнями. Всё выглядело плоским, выцветшим, как старая фотография. Романов смотрел на проплывающие мимо берёзы — они росли неровными рядами, как солдаты в шеренге, и их листья дрожали от ветра, создавая мелкую рябь, которую стекло превращало в размытые мазки.

Автобус трясло на ухабах — подвеска скрипела, и металлический звон разносился по салону. Каждое сотрясение отдавалось в левой ноге, и боль в колене пульсировала в такт с движением, как второй пульс. Романов вжался спиной в пластик сиденья — он был тёплым, с микроскопическими выбоинами, которые оставляли следы на коже через ткань рубашки. Ладони лежали на коленях, сжатые в кулаки, но пальцы постепенно разжимались, привыкая к вибрации.

Рядом сидел молодой парень. Лет двадцати пяти, с испуганными глазами и мелкой дрожью в пальцах, которые сжимали край сиденья так сильно, что побелели костяшки. Лицо было бледным, с тёмными кругами под глазами — не спал несколько дней, а может, недель. Короткая стрижка, неаккуратная, с неровными краями — постригли в камере, как всех перед отправкой. Запах от него — дешёвого мыла, пота и страха — смешивался с общим амбре автобуса, создавая плотный, удушливый коктейль.

В салоне сидело ещё человек двадцать. Все — в гражданской одежде, все — с пустыми глазами, которые смотрели в никуда. Кто-то спал, привалившись к стеклу, и лицо его было расслабленным, почти детским. Кто-то сидел прямо, глядя перед собой, и губы его шевелились — шептал что-то, молитву или просто слова, которые помогали не сойти с ума. Запах солярки и пота смешивался с запахом табачного дыма — кто-то курил на остановке, и дым въелся в обивку, остался в каждой нитке.

Автобус замедлился — за окном показался пост ГИБДД: бетонные блоки, шлагбаум, форма с жезлом. Романов смотрел, как часовой в каске с АК-74М подошёл к водителю, как они обменялись короткими фразами. Автомат был старым, с потёртым деревянным прикладом, на котором виднелись царапины и вмятины. Романов узнал эту модель — АК-74М, с пламегасителем, с ремнём, который натирал плечо до мозолей. Двадцать лет назад он держал такой же.

Шлагбаум поднялся, автобус тронулся дальше.

— Ты тоже по статье? — спросил парень рядом. Голос был дрожащим, как у подростка, который боится темноты.

Романов повернул голову. Смотрел на парня — на его дрожащие пальцы, на испарину на лбу, на кадык, который ходил вверх-вниз при каждом глотке.

— По контракту, — сказал Романов. Голос его был ровным, без эмоций.

Парень кивнул, будто понял что-то.

— А я — за наркоту, — сказал он, и в голосе проскользнула нотка виноватости. — Три года тянул, попался на пересылке. Дали выбор: колония или передовая. Говорят, на войне не стреляют в своих.

Романов молчал. Смотрел на парня, на его молодое лицо, на глаза, в которых ещё теплилась надежда. Знание, которое пришло к нему за двадцать лет, свернулось в холодный комок в груди. На войне стреляют во всех. В своих — особенно, если ты попал под перекрёстный огонь или твой окоп накрыли миной. Или если ты просто замешкался на секунду, и твоя тепловая сигнатура засветилась на экране вражеского дрона. Романов знал это. Но не сказал.

Автобус въехал в лесополосу. Деревья стеной обступили дорогу, и свет стал реже, превратив салон в полутень. Тени от ветвей ложились на лица пассажиров, делая их старше, морщинистее, похожими на выцветшие фотографии.

— Слышь, мужик, — парень снова заговорил, понизив голос, как будто говорил секрет. — А ты на войне был?

Романов перевёл взгляд на окно. Ветки берёз скребли по стеклу — сухой, шуршащий звук, который заглушал гул мотора.

— Был, — сказал он. — В 2003-м. На Кавказе.

— И как там? — Парень подался вперёд, и его пальцы перестали дрожать. — Страшно?

Романов почувствовал, как в горле пересохло. Слова не хотели выходить — они застревали где-то в груди, как те комки глины, которые он откапывал из траншей. Помнил Кавказ — мокрую землю, холод, который пробирал до костей, и запах крови, который смешивался с запахом дыма и кордита. Помнил, как впервые услышал свист мины, как упал в грязь, вжавшись в неё, и слышал собственное сердце, которое стучало быстрее, чем пулемётная очередь.

— Страшно, когда не знаешь, что делать, — сказал он. — Когда знаешь — уже не страшно.

Парень смотрел на него, и в глазах его появилось что-то — не понимание, а скорее надежда, что этот мужик, с серыми глазами и хриплым голосом, знает что-то важное.

— А ты знаешь? — спросил он. — Что делать?