Страница 7 из 35
Глава 3. Турбулентность
Даллас Таунсенд не боялась турбулентности. Она боялась только одного — того, что ее жизнь останется такой же пресной, как куриная грудка на пару, которую она заказывала в ресторанах, потому что так было правильно. Турбулентность была просто физикой. Воздушные ямы, потоки, перепады давления. Ничего личного. Но когда самолет дернулся в первый раз, она почувствовала, как его плечо — теплое, твердое и невероятно мужское — прижалось к ее груди, и поняла, что физика здесь ни при чем.
Она могла бы отодвинуться. Могла бы вжаться в спинку кресла и сделать вид, что ничего не произошло, как делала всегда, когда незнакомые мужчины оказывались слишком близко. Могла бы уставиться в иллюминатор и притвориться, что её пульс не участился до ста двадцати ударов в минуту, что это просто реакция на турбулентность, а не на тепло его тела, просачивающееся сквозь ткань её блузки. Но вместо этого она сделала прямо противоположное. Потому что иногда, когда самолёт трясёт, единственный способ не думать о падении — это сделать что-то, что заставит тебя забыть, что ты вообще в воздухе.
Самолёт дернулся снова. На этот раз сильнее, так, что у неё ёкнуло сердце и желудок совершил кульбит, который никак не был связан с физикой. Где-то на задних рядах кто-то вскрикнул — высокий, испуганный звук, который разнёсся по салону, как рябь по воде. Стюардесса, которая проходила по проходу с тележкой, схватилась за спинку кресла и выругалась — тихо, но отчётливо, так, что Даллас услышала каждое слово и почти улыбнулась, потому что в этом хаосе, когда всё вокруг теряло равновесие и никакие списки дел не могли вернуть контроль, она вдруг поняла, что может сделать то, чего никогда не делала.
Она перегнулась через него. Через Макса. Через его плечо, через его татуировку, которая сейчас, в этом странном полумраке салона, казалась живой и извивающейся под тканью рубашки, через его запах, который теперь заполнял её лёгкие так плотно, что она почти забыла, как дышать без этого запаха — древесного, терпкого, с нотками мяты и чего-то ещё, что она не могла определить, но что оседало где-то глубоко в груди, как обещание. Она уперлась ладонью в его грудь — просто чтобы удержаться, конечно, просто чтобы не упасть, хотя на самом деле ей хотелось проверить, какой он на ощупь, бьётся ли его сердце так же быстро, как её собственное, — и выглянула в проход.
— Ого, — сказала она. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Как будто она действительно хотела посмотреть на что-то типа облаков, но для этого ей надо было повернуться обратно к себе. — Какая турбулентность. Всё вверх дном.
— Ты не боишься? — спросил он. Его голос был низким, хриплым. Она чувствовала его дыхание на своей шее.
— Нет, — сказала она. — Я просто хотела посмотреть, что происходит.
Она врала. Она хотела чувствовать его, хотела знать, что будет, если она переступит черту, которую сама же и нарисовала пару часов назад, когда сказала ему, что они не будут обмениваться номерами. Она хотела проверить, сможет ли она быть той женщиной, которая не планирует каждый шаг, которая позволяет себе падать, даже если не знает, кто поймает её внизу. И когда его рука легла на её талию, медленно, почти невесомо, скользнув по ткани блузки и затронув горячую полоску открытой кожи, она почувствовала, как всё внутри неё сжалось в тугой узел, который она не могла распутать.
— Алиса, — сказал он. Её имя прозвучало как предупреждение, как напоминание о том, что она солгала, что она не та, за кого себя выдаёт. Она успела забыть об этом, потому что в его голосе это имя звучало правильно, звучало так, будто оно всегда было её.
— Что? — Голос дрожал. Она ненавидела, что он дрожал.
— Ты знаешь, что делаешь?
Она повернула голову, и их лица оказались так близко, что она видела каждую ресницу, каждую мельчайшую морщинку вокруг его глаз, каждую трещинку на его губах, которые выглядели такими мягкими, несмотря на всю его жёсткость. У него были удивительно густые ресницы — длинные, тёмные, почти женственные.
— Нет, — сказала она. — Но я хочу узнать кое-что.
Он не заставил ее ждать.
Он не заставил её ждать. Его рука на её талии дернула её вниз одним резким, уверенным движением, и она поняла, что он сильнее, чем выглядит, потому что мышцы под его рубашкой напряглись, когда он притянул её к себе. Она упала на него — всем телом, грудью, животом и бёдрами, которые, возможно, коснулись его бёдер специально, потому что ей хотелось почувствовать его ближе, чем это было разрешено правилами, которые она сама же и придумала. Подлокотник между ними взлетел вверх, и он откинул его в сторону, как будто это была самая естественная вещь в мире, как будто он делал это тысячу раз.
Его губы накрыли её губы. Не спрашивая разрешения, потому что оно уже было дано — тем, как она не отодвинулась, замерла в его руках, как позволила себе быть уязвимой. Он целовал её голодно, жадно, но в этом голоде не было грубости — только уверенность, знание того, что она хочет этого так же сильно. Она отвечала на поцелуй с той же жадностью, вцепляясь в его плечи, рубашку, в кожу под рубашкой, оставляя следы ногтями, потому что ей хотелось, чтобы он знал, что она была здесь.
Его язык скользнул в её рот, и она почувствовала вкус жвачки, кофе и чего-то еще — чего-то темного, что она не могла назвать, вкус смешивался со слюной и колкостью щетины, ускользал куда-то вглубь головы, где этот вопрос уже не особо важен.
Он укусил её губу — нижнюю, несильно, но достаточно, чтобы она почувствовала боль, которая прокатилась по её телу, как электрический разряд, заставляя каждый нерв отозваться на этот укус. Она застонала — слишком громко для самолёта, но ей было всё равно, потому что в этот момент не существовало ни самолёта, ни пассажиров, ни собеседования, ни свадьбы, ни правил — только его руки, его губы, его дыхание, которое смешивалось с её дыханием, делая их единым целым.
Его рука скользнула под ткань блузки, ощупывая кожу. Его пальцы были холодными, и этот контраст — жар её тела и холод его пальцев — заставил её выгнуться дугой, прижимаясь к нему ещё сильнее, потому что ей хотелось согреться, или, наоборот, остыть, или просто чувствовать его прикосновения, которые были такими уверенными, такими правильными.
— Черт, — прошептала она.
— Что? — спросил он. Его голос был низким, хриплым. Он не остановился. Его пальцы скользили по её спине — пройдясь по каждому из позвонков, по мышцам, по той линии, где заканчивалась её кожа и начиналось что-то более глубокое. Бельё? Кружева. Неудобства во всех местах.
— Ничего, — сказала она. — Продолжай.