Страница 5 из 35
Он кивнул, и его улыбка стала шире, почти торжествующей, и она поняла, что он знал, что выиграл этот раунд, хотя они ещё даже не начали, он играл с ней, как шахматист с новичком, просчитывая её ходы на десять шагов вперёд.
— Правда или желание? — она решила взять инициативу в свои руки, потому что отдавать контроль этому мужчине было бы самоубийством.
— Правда, — сказал он, и его глаза вспыхнули интересом, он ждал её вопроса, предвкушая его, как лакомство.
— Почему ты летишь на свадьбу брата? — её голос стал твёрже, она решила сразу взять быка за рога, не давая ему времени на размышления. — Ты выглядишь так, будто терпеть не можешь свою семью. Ну знаешь, все эти дети богатеньких родителей, которые недополучили внимание и теперь пытаются заполнить внутреннюю пустоту деньгами и бесконечными вечеринками.
Он засмеялся — несколько пассажиров обернулись, но ему было всё равно, он смеялся так, будто она сказала что-то невероятно остроумное.
— Ты права, — сказал он, и его улыбка стала мягче, почти человеческой. — Я терпеть не могу свою семью, каждое семейное собрание превращается для меня в пытку. Но брат — единственное исключение, он единственный человек в моей жизни, который не пытался меня использовать или манипулировать мной ради денег или связей.
— Использовать? — переспросила она, и её голос стал тише, она чувствовала, как что-то в её груди сжимается от его откровенности. — Звучит так, будто у тебя богатый жизненный опыт, полный предательств и разочарований.
— У меня есть деньги, — в его голосе не было хвастовства, только усталая констатация факта, будто он говорил о погоде или о цвете неба за иллюминатором. — Когда у тебя есть деньги, люди начинают видеть в тебе не человека, а способ получить эти деньги, и это превращает каждые отношения в сделку, которую нужно тщательно просчитывать.
Она знала это, она не выросла в богатстве, но она работала в мире, где деньги решали всё, где люди продавали свои принципы за повышение зарплаты, предавали друзей за долю в проекте, и каждый день она видела, как деньги делали людей уродливыми — внешне, в их жадных глазах и судорожных улыбках, внутренне, в той пустоте, которая разъедала их души, оставляя только холодный расчёт.
— А ты пытался их использовать? — её вопрос прозвучал быстрее, чем она хотела, в нём было что-то почти обвинительное, но ей нужно было знать, кто сидит перед ней — ещё один хищник или тот, кто не потерял себя в этой игре.
Он посмотрел на неё, и его глаза потемнели, став глубокими, похожими на омут, в котором можно утонуть, и в них промелькнула боль. У неё сжалось сердце, она почти пожалела о своём вопросе.
— Вопрос вне игры, — сказал он тихо, и его голос на долю дрогнул, впервые с начала разговора он потерял свою самоуверенность, и это сделало его почти уязвимым.
— Тогда я меняю его на «желание», — она не собиралась отступать, потому что чувствовала, что они подошли к чему-то важному.
— Ты не можешь менять правила после того, как вопрос задан, — сказал он, но в его голосе не было уверенности, он знал, что она будет настаивать.
— Я только что это сделала.
Он покачал головой, и эта улыбка снова тронула его губы — какая-то грустная, почти восхищённая её упрямством.
— Хорошо, — сказал он, и его голос стал мягче, он сдался — Желание. Загадывай, но предупреждаю: я могу отказаться.
Она задумалась, на её лице отразилась работа мысли, и она смотрела на него, изучая черты его лица, пытаясь прочитать по ним ответ, который он не мог дать словами.
— Я хочу, чтобы ты сказал мне одну вещь, которую ты никогда не говорил никому.
Она видела, как он обдумывает её слова, взвешивая каждое.
— Иногда я боюсь, что стал тем, кого ненавижу, — его голос стал тихим, почти шёпотом. — Тем, кто использует людей, потому что боится, что его используют первым.
Её дыхание остановилось на секунду, и она почувствовала, как что-то тёплое разливается в груди, она думала, он скажет что-то банальное, что-то, что она могла бы использовать против него, но он сказал правду — клишированную, невылизанную. Настоящую?
— Ты не стал.
— Откуда ты знаешь? — в его голосе прозвучала искренняя потребность услышать её ответ, он не иронизировал, он действительно хотел знать, верил ли кто-то в него.
— Ты только что сказал это вслух, — ответила она, и её пальцы сами собой потянулись к его руке, она коснулась его запястья, чувствуя биение пульса под кожей. — Человек, который боится, что стал монстром, не говорит об этом незнакомцам в самолёте, потому что монстры не боятся своих отражений, они ими наслаждаются.
Он посмотрел на неё долгим взглядом, и его глаза снова стали тёплыми, почти мягкими.
— Мы не незнакомцы, — сказал он, его голос стал тише, почти заговорщицким. — Твоя очередь.
— Правда, — её голос дрогнул, она боялась того вопроса, который он мог задать.
— Ты когда-нибудь влюблялась?
Она коротко засмеялась, но смех прозвучал нервно, в нём не было радости, только защитная реакция.
— Это слишком личный вопрос, — сказала она, и её пальцы нервно сжались на подлокотнике.
— Ты только что заставила меня признаться в своих страхах, — в его голосе появилась мягкая настойчивость. — Мне кажется, я заслужил право на личный вопрос, тем более что этот вопрос касается тебя, а не меня.
— Хорошо, — сказала она, и её голос стал тише, она отвела взгляд, глядя на иллюминатор, на облака, проплывающие за стеклом. — Нет. Никогда. Я всегда была слишком занята, чтобы влюбляться. Сначала учёба, потом карьера, потом попытки сделать карьеру, которую я уже построила, лучше, и это бесконечное движение вперёд, которое не оставляло времени на остановку. Спорт, дополнительная учёба, подруги, встречи, работа — всё это заполняло мою жизнь до краёв, и я думала, что этого достаточно.
— Ты не любила никого?
— Я любила свою работу, — её голос стал сухим, почти безжизненным. — Это считается? Я могла проводить за ней ночи, забывая о еде и сне, я вкладывала в неё всю себя, потому что она давала мне контроль над моей жизнью.
Он покачал головой.
— Это не считается, — сказал он, и его голос был мягким, но твёрдым.
— А что считается? — спросила она, и в её голосе появилась та нотка отчаяния, которую она не могла контролировать.