Страница 23 из 51
Глава 22. Цена правды
Девятый день в лагере начался как обычно — с горна, с суеты в коридоре, с детских голосов, зовущих на завтрак. Роза проснулась рано, ещё до подъёма, и долго лежала, глядя в потолок. Письмо от Миры всё ещё лежало в кармане её куртки, и ответ, который она написала, — тоже. Она ещё не передала его Кириллу. Что-то удерживало. Может быть, страх, что она делает ошибку. А может, надежда, что она делает шаг вперёд.
За завтраком всё шло своим чередом. Дети болтали, смеялись, Алиса показывала новый рисунок — зимний лес с двумя фигурами, в которых Роза без труда узнала себя и Марка. Роза улыбнулась и приколола рисунок к стене вожатской. Теперь там уже висело три работы Алисы — маленькая галерея, которую она собирала с гордостью.
Сразу после завтрака её вызвала Ирина Сергеевна. Голос старшей вожатой по телефону был сух и официальен, и у Розы сразу сжалось сердце. Она знала этот тон — так говорят, когда случилось что-то плохое.
В кабинете Ирины Сергеевны было тепло и пахло хвоей — на подоконнике стояла маленькая ёлка, украшенная бумажными игрушками. Но уютная обстановка не смягчала выражения лица старшей вожатой. Она сидела за столом, сложив руки перед собой, и смотрела на Розу с тревогой, смешанной с сочувствием.
— Садись, Ланская.
Роза села и приготовилась к худшему.
— Мне позвонили сегодня утром, — начала Ирина Сергеевна. — Это была мама Лены Ковалёвой из старшего отряда.
Роза напряглась. Лена — та самая девушка, которая с первого дня косилась на неё, которая когда-то была в компании Алины, а теперь держалась особняком. Она ничего не делала открыто, но её взгляды были красноречивее слов.
— Она обеспокоена. Говорит, что её дочь рассказала ей о твоём... прошлогоднем поведении в лагере. И она требует объяснений. Почему человек с такой репутацией работает вожатой. Почему мы доверяем тебе детей.
Роза почувствовала, как внутри всё сжалось. Но она не стала оправдываться или злиться. Просто глубоко вздохнула и сказала:
— Она имеет право знать. Я могу с ней поговорить.
— Это не обязательно. Пока это только звонок. Но если жалоба станет официальной, могут быть последствия. Для тебя, для лагеря, для меня.
— Я понимаю.
— Ты понимаешь, но не спешишь оправдываться, — заметила Ирина Сергеевна и чуть прищурилась. — Это не похоже на ту Розу, которую я помню.
— Я не та Роза. Я понимаю, почему мама Лены волнуется. Я бы тоже волновалась. Но я хочу, чтобы она знала: я не прячусь от своего прошлого. Если нужно, я готова рассказать всё — и ей, и кому угодно. Я больше не та, кем была. И дети... — она запнулась, но продолжила, — дети мне доверяют. Алиса, Дима, Стёпа. Я не подведу их.
Ирина Сергеевна долго молчала, разглядывая её. Потом кивнула — не одобрительно, скорее задумчиво.
— Хорошо. Пока оставлю это на уровне разговора. Но будь готова, Ланская: если слухи дойдут до других родителей, тебе придётся отвечать. Не передо мной — перед ними.
— Я готова, — повторила Роза. И впервые в жизни это было правдой.
Вечером она сидела с Марком на их скамейке у дуба. Снег снова пошёл — густой, пушистый, он укрывал землю и заглушал звуки, делая мир вокруг мягким и приглушённым. Роза рассказала ему о разговоре, и он слушал молча, не перебивая.
— Что ты чувствуешь? — спросил он, когда она закончила.
— Странно. Я думала, что мне будет страшно. Или обидно. А мне просто... спокойно. Я знаю, что могу объяснить. Я знаю, что я не вру. И это, наверное, самое главное.
— Ты не боишься, что тебя выгонят?
— Боюсь. Но не за себя. За детей. За Алису, за Стёпу, за Диму. Я не хочу, чтобы они подумали, что я их бросила.
— Ты не бросишь. И даже если случится худшее — они запомнят не то, что ты ушла. Они запомнят, что ты была рядом, когда это было нужно.
Роза прижалась к его плечу и закрыла глаза. Она думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она сама была угрозой для других. А теперь единственное, чего она боялась, — это подвести тех, кто ей доверился. И это было самое большое доказательство того, что она изменилась.
Ночью она написала в дневнике:
«Сегодня Ирина Сергеевна сказала, что на меня пожаловалась мама Лены. Я не злюсь. Я понимаю. Когда-нибудь я, может быть, даже скажу ей спасибо — за то, что она заставила меня снова посмотреть в глаза своему прошлому и не отвести взгляд. Я больше не прячусь. И это свобода».
Она закрыла дневник и положила его под подушку. Утром она передаст письмо Миры Кириллу. А послезавтра будет новый день. И она встретит его с высоко поднятой головой.