Страница 21 из 51
Глава 20. Только мы и снег
Седьмой день в лагере выдался тихим и морозным. С утра Кирилл объявил, что после обеда у старших отрядов будет свободное время — можно гулять, кататься на лыжах или просто сидеть у камина. Роза, услышав это, сразу поняла, как хочет провести этот день.
— Пойдём, — сказала она Марку после завтрака. — Куда-нибудь, где нет людей.
— Ты про стройку? — он улыбнулся. — Здесь такой нет.
— Здесь есть лес. Настоящий. Зимний. Я хочу туда.
Он не стал спорить. Они оделись потеплее, взяли термос с чаем и вышли за ворота лагеря. Снег хрустел под ногами, и воздух был таким чистым, что кружилась голова. Они шли по узкой тропинке между сосен, и ветки, сгибаясь под тяжестью снега, образовывали над ними белый свод.
— Здесь как в храме, — сказала Роза, оглядываясь. — Тихо и красиво.
— Я давно хотел тебя сюда привести. Здесь я когда-то гулял один. Думал о тебе.
— О той Розе?
— О тебе. Всегда о тебе.
Они вышли на небольшую поляну, окружённую высокими елями. Снег здесь был нетронутым — ничьих следов, только птичьи лапки на насте. Солнце, низкое и бледное, пробивалось сквозь ветви, и всё вокруг искрилось. Роза остановилась и запрокинула голову, ловя губами редкие снежинки.
— Я никогда не видела такой красоты, — сказала она. — Или видела, но не замечала. Раньше я всё время куда-то бежала. Что-то доказывала. С кем-то воевала. А теперь...
— А теперь?
— Теперь я просто стою и смотрю на снег. И мне хорошо.
Марк подошёл сзади и обнял её, уткнувшись подбородком в её плечо. Она прижалась к нему спиной, чувствуя его тепло даже сквозь два пуховика.
— Ты замёрзла, — сказал он.
— Ни капли.
— Тогда постоим ещё.
Они стояли в тишине, нарушаемой только далёким стуком дятла. Снег продолжал падать — крупные хлопья медленно кружились и оседали на их плечах. Роза думала о том, что этот момент — именно этот, посреди зимнего леса, в объятиях человека, который любит её, — навсегда останется с ней. Не как воспоминание о лагере. А как напоминание о том, какой она может быть. Настоящей. Живой. Счастливой.
— О чём ты думаешь? — спросил Марк.
— О том, что я хочу запомнить это. Навсегда.
— Зачем запоминать? У нас ещё много такого будет.
— Ты обещаешь?
— Я знаю.
Она повернулась к нему. Его очки запотели от дыхания, шапка съехала набок, а на ресницах таяли снежинки. Никогда ещё он не был таким красивым. И никогда она не была так уверена в том, что хочет быть с ним. Всегда.
Она сняла с него очки — осторожно, чтобы не сломать, — и положила в карман.
— Зачем? — спросил он.
— Чтобы ты видел меня. Не чётко, а вообще. Без фильтров.
— Я тебя и так вижу.
— Тогда поцелуй меня. Прямо здесь. Прямо сейчас.
Он наклонился и поцеловал её. Сначала легко, почти невесомо, как падающий снег. Потом глубже, увереннее, словно они были одни во всём мире — и так оно и было.
Когда они наконец отстранились, Марк улыбнулся и потёр переносицу — привычка, которая появлялась, когда он снимал очки.
— Знаешь, — сказал он, — я так долго смотрел на тебя издалека, что до сих пор не верю. Ты — рядом. Ты — со мной.
— Я сама не верю, — ответила она. — Но это правда. И я хочу, чтобы так было всегда.
— Будет.
Она надела на него очки, поправила шапку и взяла за руку. Они пошли обратно по тропинке, оставляя следы на свежем снегу. В лагерь они вернулись, когда солнце уже начало садиться, и в окнах зажглись жёлтые огни. Дети встретили их радостными криками — Алиса махала рукой, Стёпа, уже забывший утренние слёзы, показывал новую снежную крепость. И Роза вдруг поняла: она дома. Не в лагере, не в городе, не в квартире с пьющей матерью. А там, где её любят. Там, где она нужна. Там, где она сама научилась любить.
Ночью она написала в дневнике:
«Сегодня мы гуляли в зимнем лесу. Там был снег, тишина и он. Я сняла с него очки и попросила поцеловать меня. И он поцеловал. И мир стал целым. Я не знаю, что будет дальше — после лагеря, после школы, после всего. Но я знаю, что этот момент останется со мной. Как доказательство. Как обещание. Как любовь».
Она закрыла дневник и убрала под подушку. В коридоре было тихо. В комнате напротив спал Марк. И впервые за много лет Роза заснула без тревоги. Потому что завтра — новый день. И он будет с ней.