Страница 80 из 130
Глава 42
Они явились без предупреждения и принесли вещи — добротные и качественные. Соответствующие жене богатого человека. И я, просидевшая в монастыре миллион лет, не меньше, сразу все поняла — моя отсидка закончилась.
Хорошо это или плохо узнать мне довелось многим позже, когда меня усадили в карету, провезли через половину города и доставили в здание при императорском дворце. Сопровождало меня сразу несколько мужчин, не считая охраны.
Я озиралась по сторонам, не позволяя себе пасть духом. Боялась? Да. Злилась? Еще бы. Решилась стоически вынести все и выжить? Безусловно.
Помещение, где меня должны были судить было округлым, словно небольшой амфитеатр. Меня поставили перед членами магистрата — высшего органа, способного принять решение относительно моей виновности. Здесь собрались богословы, важные дворяне, советники и прочие аристократы, для которых я была лишь средством дотянуться до моего мужа.
Из зрителей допустили только придворных. Они глазели на меня, словно на редкий экспонат. Наверняка, нечасто им удается так развлечься.
Я заметила знакомое лицо — Миранда Фолк, весь вид которой транслировал победу зла над добром. А рядом с ней — смазливый аристократ, который, вероятно, пользовался ее расположением. Или купивший ее с потрохами.
Я улыбнулась краешком губ — безумно и хладнокровно. Взгляд Миранды на секунду застыл и резко наполнился паникой, словно кто-то схватил ее за горло.
Место в магистрате занял епископ, а император расположился на троне. Взгляд последнего одобрительно скользнул по моей одежде, но, когда пал на мое лицо, сделался заметно горячее. Мы столкнулись взглядами, и долго — неприлично долго — разглядывали друг друга.
И тут император поднялся.
Весь зал всколыхнулся следом — реверансы, поклоны, шепоток. А он, не обращая внимания, пошел ко мне, словно его ничего вокруг не заботило. Подошел близко, не отрывая взгляда — колючего и раздраженного.
Выглядел он, наконец-то, как государь.
Теперь в нем был и лоск, и роскошь. Одежда, родовые амулеты, золото и парча — делали свое дело отменно.
— Твоего мужа здесь не будет, — сообщил он.
И принялся жадно искать в моих глазах панику или отчаяние. А я лишь констатировала:
— Он никогда не любил бесполезно тратить время, ваше величество. А здесь все заранее предрешено.
Император поджал губы, его ресницы дрогнули, а взгляд углубился.
— Хороша же ты, баронесса, — сказал он скорее с сожалением, нежели с восхищением. — Я не желаю тебе вредить. Будь послушной и прими, наконец, постриг.
— Это ваше императорское повеление? Или совет доброго человека?
— Я давно не человек, — вымолвил он. — Очень давно. И нет больше женщины, способной воскресить его во мне. Поэтому не упрямься. Не хочу видеть, как тебя разденут и будут лупить у столба, словно паскудную девку. Ославишь мужа, и между мной и им расколется мир.
— Поэтично.
— Да, но это правда.
Я повернула голову, давя в себе злую усмешку. Солнечный луч падал через весь зал на пол — дрожал и напитывался сверкающими частицами.
— Вероятно, я должна пройти и через это, — сказала убежденно.
Что-то капнуло с моих ресниц. Надо же — слеза! Она впиталась в плотную ткань моего богато украшенного платья.
Рука Себастиана дрогнула, словно он хотел стереть мокрую дорожку на моей щеке.
— Видит Бог, я не хотел этого, — вымолвил он.
И вернулся на свое место хмурый и злой, облокотился локтем на подлокотник, сев боком, словно происходящее его мало трогало. Он посмотрел в окно и взмахнул пальцами, разрешая начать.
И вот тогда я узнала, что случилось пока я коротала дни и ночи в келье. Ко мне, наконец, был допущен законник и личный писарь. И они периодически комментировали, протестовали или опровергали вылетающие в воздух, как конфетти из хлопушки, обвинения.
Ведьма.
Лгунья.
Опороченная.
Изменница.
А я стояла, выпрямив спину. С лицом, вытесанным из камня.
И дрогнула только тогда, когда меня спросили:
— Нарушали ли вы клятву верности, данную перед ликом Всевышнего? Вы были верны собственному мужу, госпожа Корнуэлл?
Посмотрела на императора. Он все так же безучастно пялился в окно, но играющие на щеках желваки его выдавали.
Ждет.
На кой черт ему мои признания? Желает уколоть Кристиана именно так — мол, поглядите-ка, даже такому успешному мужчине, рьяному любовнику и почитателю порока, изменяет его некрасивая и несуразная жена, ища удовольствие в кроватях других мужчин.
— Нет, не была.
Смогла бы я сказать это «нет», если бы муж был здесь?
Если бы сидел среди этих алчущих зрелищ людей?
Смогла бы произнести это пресловутое «Нет», когда искала бы в его взгляде хоть что-то? Толику симпатии, восхищения, участия? Того, что когда-то было между нами. Пусть и недолго.
И снова одно и то же — обвинения, допрос, какие-то колкости в мой адрес.
Я смотрела на солнечный луч, который ближе к полудню перебрался на стену, и мне казалось, что упади я в него, растворилась бы без остатка.
После обеда в зал начали приглашать свидетелей. И я увидела, наконец, Клода Бэзила. Занять свое место за небольшой трибуной ему помогла стража. Сам он едва ли бы смог добраться — избитый, с синяками и порезами. На голове — ужасный шрам.
Я тихо взмолилась.
И тут, даже не взглянув на меня, он принялся рассказывать. Все, как на духу. И про Родерика, и про нас с ним — про то, что любил безбожно. Говорил он шепотом, дрожащим голосом и с такой болью, что в зале сделалось тихо. А потом сказал, что позабыл все и даже собственное имя, и лорд Ханнэм велел ему меня оболгать, внушал всякие гадости.
Тут, конечно, началась шумиха. Император заулыбался, с интересом на меня поглядывая. Ему Клода было не жаль. Ему стало весело, что все так складывалось.
Впервые Клод на меня посмотрел, когда признался, что убийца его сестры — человек по фамилии Никсон, который занимал место доктора и лечил всю знать в Фавре.
После этого Бэзил взгляд сразу отвел.
Помолчал.
А следом сказал, что Кристиан Корнуэлл взял Фавру мечом. И лично всех допрашивал, сам доставил его, то есть Клода, и других свидетелей в столицу.
Мне было горько смотреть на него.
Знал ли он, вообще, что любим? Что Таша души в нем не чает, что давно и безответно в него влюблена. Знает ли, что носит его ребенка…
— Клод!
Мой голос, точно звенящая стрела, рассек пространство.