Страница 69 из 130
Интендант задохнулся от ярости, а император в голос рассмеялся.
— В условиях войны, Кристиан, — сказал он, — некоторые условия нашего сотрудничества должны быть пересмотрены. Прими это с пониманием. Твои умения, новаторские решения и страсть к прогрессу, находят во мне отклик. Я радею за науку и промышленность. Но на кону стоит независимость Нивара, и лорд Тартейн прав — мы все окажемся в позиции, когда должны чем-то пожертвовать.
Корнуэлл поджал губы. Его ноздри раздулись, но он ответил лишь:
— Как угодно вашему величеству.
На губах Себастиана возникла усмешка, а в синих глазах сверкали грани льда. Он коротко взмахнул пальцами, показывая, что вопрос решен. За годы его правления во дворце все привыкли к его жестам — иногда он не тратил время на слова.
Задвигались стулья — малый совет покидал помещение. А император бросил своему пажу:
— Альдер, пусть принесут вина и мяса! — он перевел взгляд на Кристиана. — Вижу, ты прямо с дороги.
Себастиан никогда не позволял себе расслабиться. Он был человеком, который вечно был начеку. И он был крайне жесток и опасен. Жизнь под вечной сенью предательства ожесточила его до безобразия, исковеркав все представления о верности. Этот человек везде видел предательство.
— Что ты думаешь об этом на самом деле? — спросил он, взглядом указав на бумагу, одиноко лежащую посредине стола.
Кристиан поднялся, дотянулся до нее и внимательно прочитал.
— Жалованная армия, безусловно, прекрасная затея, если бы ваше величество располагало запасами золота, — сказал он. — Что еще они предлагали?
— Воинскую повинность. С герцога тысячу солдат, с графа пятьсот, с барона три сотни.
— Неплохо, если бы феоды не были столь разрознены. Вы рискуете воевать против собственных лордов, которые испугаются передавать вам собственные войска. Кроме того, у воинской повинности есть срок.
— Я сознаю это, Кристиан. Все упирается в чертовы деньги, а твое растущее производство обходится мне очень дорого.
— Не дороже, чем содержание двора.
— Предлагаешь мне голодать, Кристиан? — глаза Себастиана сверкнули злостью.
С этим было опасно шутить.
Власть Корнуэлла была сильна в пределах Нивара, но она разбивалась о власть императора.
В зал внесли тушку ягненка, запеченную с овощами и несколько бутылей вина, и Себастиан усмехнулся:
— Может, стоит сэкономить на этом? Политика — это как маятник, Кристиан. Куда качнешь, туда он и ударит. Но любое движение рождает ответ. Иногда мне нужен баланс, а иногда хаос. Иногда — одни люди… или другие. Я не считаюсь с мнениями и даже с собственными предпочтениями, я действую в интересах Нивара.
Он извлек нож, отрезал ломоть мяса и бросил в тарелку Корнуэлла:
— Угощайся, прощу. Пей, Кристиан. И ешь. Скоро столы в империи оскудеют. Варна задавит нас, если каждый будет извлекать из собственной страны выгоду, а не почитать ее, словно кормящую мать, которая иногда нуждается в заботе.
— Дело не в выгоде. Деньги нужны не для того, чтобы покупать коней, шлюх и жрать в три горла. Это инвестиции, Бастиан. В развитие собственного государства.
— Развитие… — император вздохнул, пригубляя вино. — Согласись, я всегда радел за развитие. Но сейчас мне нужен добрый меч, хорошая пехота и добротное сукно. И при этом я не собираюсь влезать в долги. Меня обнадеживает только то, что Варна не рискнет ударить зимой.
— Ты поистратился, Бастиан?
— Ты бы знал как. И это вынуждает меня действовать так, как я не стал бы в иных обстоятельствах. Понимаешь?
— Хочешь совет?
— О, я всегда ценил твои советы, — он наколол на острие ножа запеченный кусок моркови и отправил в рот. — Правда, последнее время только их я и слушаю, но пока не было ничего дельного.
— Твои советники хотят пойти по быстрому пути. Так не годится. Наладь отношения с Варной, Бастиан…
— Вздор! — отсек император. — Этого не будет!
— Сейчас не деньги и не армия решают быть этой победе или нет. Нужно время. Издай указ о замене постоянной воинской повинности податью. Для начала это покажется лордам вполне выгодной заменой. Они откупятся от тебя деньгами, не отдавая своих солдат. Но ты перестанешь зависеть от их сговорчивости. Ты сможешь нанять регулярную хорошо обученную пехоту и наемников. И тогда они станут тебя бояться. Твоя казна пополнится. Все дороги и торговые пути перейдут под твою власть. Сбор налогов, податей и иных пошлин будет в твоих руках.
Наконец, глаза Себастиана перестали быть безразличными.
Он опустил ладонь на навершие ножа, воткнув острие в стол, и пристально глядел на Корнуэлла.
— Я дам тебе новое вооружение, Бастиан, — сказал тот. — Обеспечу тебя сталью, сукном и кораблями. Только дай время. Я прошу лишь об этом.
Император хмыкнул.
— Твои услуги обойдутся мне слишком дорого.
— Мы сумеем договориться.
— Что ж, — а теперь взгляд императора вновь омертвел. — В этом я не сомневаюсь.
И что-то настолько холодное мелькнуло в нем, что Корнуэлл невольно напрягся.
— Вообще, я позвал тебя по несколько другому поводу, Кристиан. Но угадать взаимосвязь тебе не составит труда. Ты знаешь, что церковь всегда была против твоего влияния. Им дай только повод навредить тебе, и они им воспользуются.
— Я стараюсь таких поводов не давать.
— Твой образ жизни, Кристиан — лучший повод. Ты великий грешник, а с некоторых пор еще и женатый грешник. Но, если дотянуться до тебя у них кишка тонка, то ничего им не мешает объявить твою жену еретичкой.
Кристиан почувствовал, как кровь на мгновение отхлынула от лица. Его было трудно выбить из колеи. Но сейчас он потерял на секунду контроль над собственными эмоциями.
Он онемел.
Руки его покоились на столе, но пальцы непроизвольно сжались добела.
— Кристиан, обвинение в колдовстве почти связало мне руки. Епископ хотел лично заниматься ее делом, но я передал его императорскому магистрату. Все бумаги у моего тайного советника. Не порть отношения с канцлером и советом, они будут судить твою жену.
Корнуэлл вдохнул, и воздух опалил его горло и легкие.
— Где она? — голос стал надтреснутым, злым и непочтительным.
Себастиан воткнул нож в тушу ягненка, отчего мясо засочилось соком, взялся за кубок и поглядел на Корнуэлла пристально и тяжело:
— Здесь. Ее привезли несколько дней назад. В Фавре с ней обошлись сурово, Кристиан. Усадили в телегу с соломой, связали руки и везли на морозе до тюрьмы, где она просидела три дня, почти не притрагиваясь к пище.