Заговор братства

Если Герман фон Зетлер надеялся на какую-либо реакцию, он обманулся. Ее не последовало. Фридрих продолжал смотреть на него совершенно бесстрастно.

— Завтра утром вы познакомитесь с учителями. Это люди, которые точно так же, как я, не смогли жить в поверженной Германии и зависеть от благосклонности союзников и Советов. Они подготовят вас к экзаменам за курс школы и одновременно познакомят с нашими идеалами. Вы узнаете глубокий смысл того, что мы делаем здесь.

Как Ганс уже рассказал тебе, через шесть месяцев прибудут новые классы. Наша цель за последующие пять лет, то есть к тому времени, когда вы будете готовы, увеличить число учеников до трехсот.

Фридрих слегка задумался. Цифры не сходились.

— Пятьдесят каждые полгода. Тогда за пять лет будет пятьсот? — спросил он в явном недоумении.

Фон Зетлер покачал головой.

— Мы не можем исходить из этих цифр. Сейчас, после войны, число тех, кто посылает к нам своих сыновей, еще велико. Потом ситуация изменится. Старые идеалы и стыд за проигранную войну забудутся. Если через три-четыре года мы будем набирать двадцать новых учеников каждые полгода, то можем быть довольны.

Фридрих задумчиво смотрел на стакан, который держал обеими руками.

— Новая школа, учителя, команда наших сопровождающих… Все это стоит огромных денег! У вас их так много?

Теперь пришел черед задуматься фон Зетлеру.

Как много я мог бы уже тебе сказать, мой мальчик?

— Это очень непростой вопрос, — ответил он наконец, — но я хочу ответить. Я, безусловно, не беден, но у братства есть покровители в Германии и других странах, которые поддерживают нас финансами. Ты скоро узнаешь об этом. Сейчас еще рано.

— Вы хотите подождать, чтобы посмотреть, как я буду вести себя, и выяснить, можно ли мне доверять, — деловито заключил Фридрих.

Фон Зетлер кивнул.

— Да, это верно.

Он потрепал мальчика по светлым волосам, а затем встал и пошел в дом.

Фридрих встряхнул стакан с остатками лимонада и улыбнулся.

Было раннее субботнее утро, и гнетущая жара еще не давила на имение. Сорок девять мальчиков снова сидели в зале. Они ждали своих будущих учителей, но Фридриха между тем занимали практические вопросы.

Если учителя придут к ним так рано, где они провели ночь? Вчера вечером никто не видел никаких незнакомцев. Зачем эта таинственность? Он очнулся от размышлений, когда группа мужчин и женщин вошла в помещение.

Трое мужчин и три женщины. Все, за исключением бледного коренастого мужчины в маленьких очках в металлической оправе, казались молодыми и производили приятное впечатление. Коренастый напомнил Фридриху парней в черных кожаных пальто, которые пару лет назад были в Германии повсюду.

Фон Зетлер два раза хлопнул в ладоши, призывая мальчиков к тишине.

— Господа, я представлю вам ваших учителей. Начнем с дам.

Он кивком подозвал к себе молодую женщину, при одном виде которой сердце Фридриха чуть не выпрыгнуло из груди.

Совсем недавно он считал девчонок никчемным хламом, потому что все, что доставляло людям настоящее удовольствие, было для них слишком грязным или слишком глупым. Да и смотреть не на что. Теперь он с удивлением открыл, что у представительниц прекрасного пола есть то, что может взволновать. Эта молодая женщина была само совершенство. Каштановые локоны до плеч обрамляли узкое лицо. Мягкие карие глаза лучились. Стройная фигура, округлости под белой блузкой…

Фридрих фон Кайпен покраснел и вообще чувствовал себя очень неловко.

— Самая молодая из учителей — фрейлейн Эвелина Гаймерс, — представил женщину Герман фон Зетлер. — Ей двадцать три года. Она будет преподавать вам немецкий язык, искусство и музыку.

Фрейлейн Гаймерс сердечно улыбнулась мальчикам. Фридриха при виде этой улыбки накрыла теплая волна.

«Какая красивая, — подумал он. — Невероятно красивая».

Эвелина Гаймерс отступила на несколько шагов, чтобы дать место свой коллеге Хильдегард Мюллер. Полная светловолосая учительница географии с круглыми, румяными щечками выглядела совсем по-матерински. Фридрих, пока фон Зетлер представлял следующую учительницу, не сводил глаз с Эвелины Гаймерс.

Хельга Петерс, которой, как и фрау Мюллер, было двадцать девять лет, отвечает за преподавание им английского языка. Латынь и религию будет преподавать Дитер Кюнсвальд, теолог, которому накануне исполнилось тридцать восемь лет. У него на затылке уже наметилась довольно большая круглая лысина.

Несимпатичному мужчине в металлических очках было тридцать пять лет, его звали Иозеф Гильмайер, и он должен был, а как же могло быть иначе, преподавать им математику и политику. Последним был представлен учитель физики и экономики двадцатишестилетний Герберт фон Бальтенштайн — самый молодой представитель сильного пола из учителей. Юношеское лицо и длинные пряди темно-русых волос, свисавших на лоб, делали его еще моложе.

Фон Зетлер бросил довольный взгляд на шестерых учителей и снова обратился к мальчикам:

— Директором новой школы будет господин Гильмайер, — пояснил он. — Он получил от меня указания, чтобы вас обучали и воспитывали с большой заботой и необходимой строгостью. Хочу, чтобы вы поняли, что я не потерплю никакой небрежности. Вы должны уважать учителей и слушаться их. Любое непослушание будет наказано.

Выражение его лица убедило мальчиков, что именно так и будет.

— Я не пугаю вас и не угрожаю, но успех или провал нашего великого дела зависит большей частью от вас, поэтому необходима очень строгая дисциплина. Вы меня поняли?

Мальчики уже знали, какого ответа ожидает фон Зетлер на свой вопрос. Они почти в то же время прокричали:

— Слушаемся!

Он гордо повернулся к учителям.

— Разве это не великолепные ребята? Немецкая элита по уму и характеру! Сделайте из них мужчин в духе нашего братства, дамы и господа. Прошу, господин Гильмайер!

Новый директор вышел вперед. В круглых стеклышках его очков отражался свет ламп, поэтому маленькие глазки можно было скорее угадать, чем увидеть.

— Присоединяюсь к словам господина фон Зетлера, — сказал он тоненьким голосом, который был слишком высок для мужчины. — Я ожидаю от вас уважения, дисциплины, прилежания и абсолютного послушания. Если у вас возникнут какие-либо проблемы, приходите ко мне. Я найду решение, положитесь в этом на меня. Может быть, кому-то оно не понравится, но в любом случае мое решение будет действенным.

Он минуту помолчал и спросил:

— Вопросы есть?