Страница 77 из 177
Надеюсь, ты оценишь мои старания, Лестер.
– Тёма, слушай. – Нина вдруг отстранилась. – Может, в том домике что-то найдется для Джека? Он же вроде волшебный.
Я открыл глаза.
– В домике, – повторил я, разглядывая ее. – Может, и найдется. Хочешь проверить?
Она кивнула. И сама переплела свои пальцы с моими.
* * *
Нина шагала рядом со мной, притихшая и задумчивая. В лесу еще лежал снег: на верхушках деревьев, на сухих тонких ветках, казавшихся абсолютно черными на фоне быстро темнеющего неба. Несмотря на это, в воздухе отчетливо ощущалось тепло. Хотелось, как в детстве, стянуть шапку и ослабить шарф. Нина вообще шла без шапки и в расстегнутом пуховике. Она шагала уверенно, как будто прекрасно знала дорогу. Впрочем, может, она и знала. Или это избушка Осенней Девы звала ее?
Домик оказался таким же, каким я его помнил. Только вывеска «Ателье» исчезла. Бревенчатый, низкий, ветхий – один в один как из сказки про Ивана-царевича.
Приблизившись, мы услышали странный скрип, будто где-то на ветру мотало плохо смазанную дверь. На крыльце, медленно передвигая еле сгибающиеся лапы с белыми «носочками», показалась черная кошка. Глаза у нее были яркие, инфернально-желтые, а нос почему-то черный. Она издала странный звук – не то скрип, не то урчание – и остановилась. Я мог поклясться, что это странное создание не дышит.
Нина присела на корточки и протянула кошке руку. Прильнув к деревянному полу, та поползла вперед. Потом низко склонила ушастую голову и дала себя погладить.
– Ты тоже ее видишь? – спросила Нина, аккуратно перебирая пальцами черный мех.
– Да.
– Ну слава богу.
Я усмехнулся.
– Хочешь зайти внутрь? – предложил я.
Нина нехотя оторвалась от кошки. Подняла лицо к верхушкам деревьев и втянула в себя воздух.
– Такое ощущение, что я дома, – задумчиво проговорила она и ухватилась за мою протянутую руку. – Пойдем.
Внутри избушка не изменилась. В сенях повсюду висели обвязанные веревками веники трав – мне впервые пришло в голову, что их могла делать не мама, а ее предшественница. Я поднял голову и осмотрел ветхие балки. Кто построил этот домишко? Почему я его вижу? Разве ему не положено показываться только незамужним девушкам?
Нина бесстрашно вошла в основную комнату. Я знал, что там увижу, но все равно задержал дыхание, прежде чем последовать за ней. Эту картину я наблюдал два года подряд: застеленная красным шерстяным покрывалом кровать, над которой парила привязанная заклинанием моя душа; стол, за которым мама проводила дни и ночи, пролистывая старые книги, смешивая в склянках снадобья в попытках найти способ воскресить меня. Стол, за которым она решила, что единственный способ оживить кого-то – это обменять свою жизнь на его.
– Твоя мама жила тут постоянно? – Нина стояла в мутном свете маленького окошка и теребила в руках связку сухих трав.
– Да.
– А почему? Чтобы никто не мог ее найти?
– Вроде бы все Осенние Девы живут в этом домике, – ответил я, пристально ее разглядывая. – Ты чувствуешь с ним связь?
– Я чувствую, что сам воздух меня как будто обнимает. – Нина обхватила себя за плечи. – Это странно.
Из сеней, кряхтя и поскрипывая, притопала кошка. Откуда, интересно, она взялась? Ее точно не было тут раньше. Я присел на корточки и заглянул в желтые глаза. Грудка и бока у нее не шевелились, зрачки застыли. Не похоже на живое существо…
Тут меня осенило: когда-то Вера носилась с кошкой, которую заморозила. Я тогда отправил ее к маме. А мама не могла никого оживить. Разве что сделать вид.
– Тебя сотворила мама? – тихо спросил я.
Вертикальные зрачки не двигались. Я помахал перед кошкой рукой. Никакого эффекта.
– Слушай, может, в этих склянках есть что-то для Джека? – Нина привстала на цыпочки, водя рукой по самодельной деревянной полке.
Я не отводил взгляд от мертвой кошки.
– Похоже, все, что здесь есть, не предназначено для живых.
Нина обернулась.
– А для кого?
Я выпрямился, невольно вспоминая: на том самом месте, где я стоял, не так давно топтался другой мужчина, ниже и шире в плечах. Он носил спортивные костюмы и огромный крест на шее. И сколько бы мама ни прогоняла его, всегда возвращался…
– Не трогай его, Спартак! Как мальчику жить потом с такой дырой?! Она же не затянется!
– Он мертвый, ты не видишь, что ли? Он не оживет. Надо отпеть его! Закопать, как положено. Столько лежит здесь, это же богопротивное…
– Я сказала, оставь!
Шрам на предплечье дернуло. Рука сама потянулась туда, где когда-то красовался черный дракон, а еще раньше – круглые следы от ожогов. Теперь на их месте был уродливый бело-розовый кратер с рваными краями – после воскрешения рана заживала долго и дико болела. Нельзя было ее трогать, нельзя мочить. Только рассматривать, как едва прикрытое красное мясо потихоньку затягивается обрывками кожи.
Нина подошла ко мне с пучком трав в сжатом кулаке и скептически оглядела.
– Ты сейчас в обморок грохнешься.
Я заставил себя мягко улыбнуться.
– Спасибо за заботу. Со мной все в порядке. Пойдем?
Вот оно. Если Нина сможет просто так уйти…
– А как же Джек?
– Что-нибудь придумаем. Ты можешь отсюда выйти?
– Ну, если я не приросла к месту…
Света в избушке осталось совсем мало, но его хватило, чтобы заметить задорные огоньки в ее глазах.
Я первым вышел на улицу. В лесу уже совсем стемнело. Луны на небе не было, вокруг стояла сплошная темень.
Нина появилась через секунду.
– А как же кошка? Она останется здесь?
– Она не живая.
– В смысле?
– В смысле мертвая. – Я спустился по ступеням. Под ботинком скрипнула скользкая корка снега. – Темно уже. Тебя проводить? Родители волноваться не будут?
Нина поравнялась со мной. Было так темно, что я угадывал ее местоположение только по шуршанию одежды и осторожным шагам.
– Не-а, я одна живу. Ну как, одна. С сестрой, но она у парня тусит. Родители за городом.
– Ясно.
По дороге к станции я подсвечивал путь фонариком из телефона. Руку грела маленькая ладонь. Я пытался вспомнить, какие руки были у мамы. Помнил, что красивые, с длинными овальными ногтями и вечно исколотыми пальцами. А вот теплые или холодные…
– Я ведь смогу отдать силу? – спросила Нина, когда мы вышли к фонарям и дорожке.
– Сможешь.
– А что для этого нужно сделать?
– Пока не знаю, – задумчиво ответил я. – Но постараюсь узнать.