Жертва Весны

Мы ехали совсем недолго и остановились у ближайшего сквера. Вдалеке виднелись подсвеченные Триумфальные ворота. Ну, я хотя бы знаю, где мы – от дома двадцать минут пешком.

Антон заглушил мотор.

– Прогуляемся?

Я молча выбралась из машины. Вечер был прохладный и неприветливый. Половина фонарей, похоже, не работала, и, не считая подсвеченных ворот, в сквере царила абсолютная темнота. Я зашагала к ним. Антон шел следом – я слышала его размеренные шаги.

– Как опера зовут? – спросил он.

– А что тебе это даст?

– Полезно знать, с кем имеешь дело.

– Петр Алексеев, – буркнула я. Хотелось добавить: «Ты бы лучше подумал, кто наплел оперу про нашу безумную любовь», но я промолчала. Давно пора побеседовать с Фросей наедине.

Кстати об этом.

– Ты что-то говорил о детях?

Антон поравнялся со мной и пошел рядом.

– Фрося привезла целую ораву и сказала, что они должны остаться с ней.

Я представила себе ораву детей в двухкомнатной квартире. Там же еще Танюша и Милана… Кошмар.

– И ты согласился? – недоверчиво поинтересовалась я.

– Забрать детей из детдома не так просто, – уклончиво ответил Антон. – Нужно доказать родство, оформить документы… Если Фрося захочет, пусть занимается. Но, полагаю, она передумает, когда поймет масштаб проблемы.

Мы уперлись в кусты, где совсем не было света. Над нами висело безнадежно черное небо, вокруг – неподвижный влажный воздух, у ног стелился туман. Зачем мы вообще сюда пошли?.. Можно было в машине поговорить.

– А кто это тут гуляет так поздно один? – вдруг протянул прокуренный голос за спиной.

Я обернулась. Неспешно шаркая ногами, к нам шел мужчина. В темноте было толком не разглядеть – выделялся только длинный силуэт и что-то в руке.

– Вы бы не ходили по ночам по темным проулкам, голубки, – донесся голос с другой стороны, тоже низкий и прокуренный. – А то мало ли…

– Мы разберемся, – сухо отозвался Антон. На плечо мне легла его тяжелая ладонь.

– Уверены?

Антон мягко, но настойчиво задвинул меня себе за спину.

– Да.

Да что они привязались? Я крутила головой, пытаясь понять, кто это. В густой темноте проглядывали только внушительные силуэты. Юля подослала новых сладких мальчиков? Или Смотрящий так сильно разозлился? Или…

– Так, ребятки, кошельки вытаскиваем, телефоны сдаем, – скомандовал первый голос.

Серьезно? Просто хулиганы? Я чуть не рассмеялась.

– Может, я их… – Я сама толком не придумала, что могла бы с ними делать, но Антон уже выступил вперед.

– Ты давай иди, куда шел, приятель, – негромко сказал он.

– Ты не понял? Кошелек…

Что-то мелькнуло в темноте, раздался отчетливый хруст и вскрик. На меня плеснуло чужой болью.

– Эй, мужик, ты че!.. – Второй горе-хулиган кинулся спасать товарища, и на доли секунды я увидела, как в темноте что-то блеснуло. Потом снова раздался хруст, но в этот раз до меня донеслось еще и тихое шипение Антона.

– Да тут у вас веселуха намечается, я смотрю, – кинул кто-то издалека, и я поняла, что их трое.

Рядом снова просвистел удар, Антон оттолкнул меня – я отлетела куда-то в сторону скамеек, еле устояв на ногах. Кто-то выругался и застонал. Рядом рухнул мужчина в плаще, и я смогла его рассмотреть: он был черноволосый и бледный, с больными впалыми глазами.

– Эй, только не колено, не колено! – крикнул кто-то, и я вспомнила, как Антон при мне методично ломал Лёше пальцы.

Надо это прекращать.

Я опустилась рядом с мужчиной, взяла его за плечи и заставила смотреть на себя.

– Я убью тебя, если вы не уберетесь отсюда прямо сейчас. – Я прижала руку поверх куртки в районе его груди и позволила силе Девы, давно рвавшейся на волю, пролиться в чужое тело. – Ясно?

Я подумала об Озере, о прозрачной толще льда и мягких шапках снега на верхушках деревьев. Там спокойно и тихо. И туда очень легко попасть.

Мужчина энергично закивал.

– Димон! – хрипло крикнул он. – Сворачиваемся.

– Че?

– Сворачивайтесь, кому говорят! А ты отцепись от меня. Отцепись!

Он отполз, разрывая контакт. Сила билась о грудную клетку, ледяным языком лизала ладони. Я вдруг явственно ощутила смерть – она тянулась ниточками из окрестных домов, змеиными кольцами обнимала больных, склонялась над спящими и тихонько, ласково звала…

– Вера, – окликнул кто-то.

Я не хочу…

– Вера!

Досада вернула меня в реальность. Это снова была я – в тонком пуховике, на коленях, упершаяся ладонями в асфальт. Антон заглядывал мне в глаза. На скуле у него алел кровоподтек.

– Почти двадцать четыре года уже Вера, – пробормотала я и поднялась на ноги.

Оказалось, все хулиганы куда-то делись. Остались только мы вдвоем и безжизненный апрельский вечер. Небо прояснилось, из-за облаков выглянули звезды, стало чуть светлее – я увидела, что, кроме скулы, нижняя губа у Антона была в крови, а правая часть лица стремительно опухала.

– У тебя кровь.

Антон провел рукой по щеке, потом по губам.

– Проворонил. Нужно что-то холодное.

Я молча подняла руку и, привстав на цыпочки, приложила к его щеке.

– Больно?

– Нет.

Весь его вид говорил об обратном: губы плотно сжаты, кожа у глаз натянулась. Но Антон упрямо сообщал мне, что ему не больно. И я вдруг отчетливо поняла: мне это надоело.

– Антон, – тихо сказала я, – ты можешь мне не врать? Хотя бы сейчас.

Он нахмурился. Нас затопила тишина, в которой слышался только стук сердец: моего – быстрый и отчаянный – и Антона – основательный и тяжелый. Где-то вдалеке гулко шумели машины.

– Хорошо, – наконец ответил он. – Мне больно. А тебе?

Я сглотнула.

– Меня никто не бил. – Я помолчала, пытаясь произнести следующую фразу. – Но, думаю, мне тоже больно.

Прошла целая вечность, прежде чем он накрыл мою руку своей.