Как профукать праздник. Любовь в больничной палате

Глава 8

Новости пришли утром.

Я проснулась оттого, что кто-то плакал. Сначала я подумала, что это Марья Ивановна — может быть, ей снова стало плохо, может быть, давление подскочило, как это иногда бывало по утрам. Но когда я открыла глаза, то увидела, что соседка спит, отвернувшись к стене, а плач доносится из коридора.

Я прислушалась. Голос был женским, молодым, и в нём было что-то такое, отчего у меня замерло сердце. Не боль, нет. Что-то другое. Отчаяние.

— ..не может быть, — услышала я обрывки фраз. —..они обещали, что будут искать....как же так..

Я села на кровати. Голова закружилась, но я уже привыкла. Подождала, пока мир перестанет вращаться, и потянулась к пульту от телевизора. Мы с Ингой договорились, что я буду смотреть новости каждое утро, а она будет звонить, если что-то узнает. Но сегодня она не звонила. Или я не слышала звонка.

Экран загорелся, и я сразу увидела знакомую карту. Синий океан. Красная метка. Бегущая строка внизу.

«Поиски рейса 472 приостановлены из-за шторма».

Я читала эти слова и не понимала их смысла. Приостановлены. Это значит — временно. Это значит — пока не утихнет погода. Это значит — они возобновятся, как только шторм закончится. Это не значит, что их прекратили. Это не значит, что они сдались.

Но ведущий говорил что-то ещё. Я смотрела на его лицо — серьёзное, озабоченное — и пыталась понять, что он говорит, но слова не складывались в предложения. Только отдельные фразы пробивались сквозь шум в ушах.

— ..метеоусловия в районе поисков ухудшаются.. —..сила ветра достигает.. —..волнение моря.. —..поисковые суда вынуждены вернуться в порт..

А потом появился другой ведущий. Женщина в тёмном пиджаке, с гладко зачёсанными волосами и серьёзным лицом. Она говорила медленно, чётко, и её слова были похожи на приговор.

— По оценкам экспертов, шансов найти выживших после стольких дней поисков практически нет. Учитывая погодные условия, температуру воды и время, прошедшее с момента исчезновения самолёта..

Я выключила телевизор.

В палате стало тихо. Только капельница капала — кап-кап-кап — отсчитывая секунды, которые больше ничего не значили.

Практически нет.

Эти слова звучали у меня в голове, повторялись снова и снова, врезались в сознание, как осколки стекла. Практически нет. Не «нет», а «практически нет». Не «шансов нет», а «шансов почти нет». Остаётся маленькая лазейка, крошечная возможность, которую никто не хочет называть надеждой, потому что надежда — это жестоко, когда шансов почти нет.

Но я цеплялась за это «почти». Цеплялась, как утопающий за соломинку, хотя знала, что соломинка не спасёт. Знала, но не могла отпустить.

Потому что если отпустить, то не останется ничего.

* * *

Я не заметила, как пришло время завтрака.

Медсестра принесла поднос, поставила на тумбочку, что-то сказала про овсянку и чай, но я не слышала. Я смотрела в окно, где серое декабрьское небо сливалось с серыми крышами домов, и думала о том, какое сейчас небо над океаном. Такое же серое? Или чёрное от туч? Или там, где они, — если они ещё где-то — небо другое? Может быть, синее, с белыми облаками, и солнце светит, и море спокойное, и они смотрят на это всё и ждут, когда их найдут.

А их не ищут.

Шторм.

Я представила, как корабли разворачиваются и уходят в порт. Как спасатели уходят с палубы, закрывают двери, пьют кофе и говорят о том, что ничего нельзя сделать, что нужно ждать, что погода не та. А они там, в океане, ждут, и не знают, что их больше не ищут. Или знают. Или уже не ждут.

— Кристина, — голос медсестры пробился сквозь пелену. — Вы не едите. Вам нужно есть.

Я покачала голова.

— Не хочу.

— Но вам нужно набираться сил. У вас сотрясение, вы должны..

— Я сказала, не хочу.

Медсестра посмотрела на меня, вздохнула и забрала поднос. Я слышала, как она вышла в коридор, как сказала кому-то: «Не ест, никак. Второй день уже». Потом шаги стихли, и снова наступила тишина.

Второй день. Я не заметила, что прошёл ещё один день. Не заметила, что не ела. Не заметила, что не говорила.

Я смотрела на свои руки, лежащие поверх одеяла, и думала о том, что эти руки обнимали Машу, когда она плакала из-за несчастной любви. Эти руки держали Женю, когда та боялась лететь. Эти руки гладили Леру по голове, когда она уставала и говорила, что больше не может. А теперь эти руки ничего не могут. Совсем ничего.

Телефон завибрировал.

Я посмотрела на экран. Инга. Сбросила.

Она позвонила снова. Я снова сбросила.

Третья попытка. Четвёртая. Потом пришло сообщение: «Крис, возьми трубку. Пожалуйста».

Я выключила телефон и отложила его в сторону.

Мне нечего было сказать. Ни Инге, ни Даше, ни Ольге. Никому. Слова кончились. Вместе с надеждой.

* * *

Он пришёл после обеда.

Я услышала его шаги в коридоре — быстрые, уверенные, — и почему-то сразу поняла, что это он. Не медсестра, не санитар, не другой врач. Он.

Дверь открылась, и он вошёл. На нём был белый халат, накинутый поверх свитера, и в руках он держал книгу — ту самую, «Гранатовый браслет», которую обещал прочитать вчера.

— Добрый день, — сказал он, и я заметила, как его взгляд скользнул по тумбочке, где стоял нетронутый завтрак, по моим рукам, сложенным на одеяле, по лицу, которое, наверное, выглядело так же серо, как небо за окном.

Я не ответила. Не потому, что не хотела. Просто не могла. Слова застряли где-то в горле, завязли в комке страха и отчаяния, и я не могла их вытолкнуть.

Он подошёл ближе, сел на стул, который стоял у моей кровати, и положил книгу на тумбочку. Я смотрела на его руки — длинные пальцы, аккуратные ногти, — и думала о том, что эти руки держали меня, когда я падала. А теперь я снова падаю, и никто не может меня удержать.

— Вы видели новости, — сказал он. Не вопрос, утверждение.

Я кивнула.

Он помолчал, и я чувствовала его взгляд — спокойный, тёплый, без тени жалости. Жалость была бы невыносима. Жалость сломала бы меня окончательно. Но он смотрел так, словно ничего не случилось. Словно я всё ещё была той Кристиной, которая спорила о Чехове и Булгакове, которая улыбалась, когда он читал вслух.

— Вы не ели, — сказал он.

Я покачала головой.

— Может быть, принести что-то другое? Не больничное. Я могу сходить в столовую, там есть нормальная еда. Или в магазин, если хотите.

Я снова покачала головой.

Он вздохнул, и я увидела, как его плечи опустились. Не от усталости — от чего-то другого. От беспомощности, может быть. От того, что он не знал, как мне помочь.