Луна в тумане

2 «Отлично! Прекрасно!»

Последние слова первый министр произнес безо всякого почтения. Да что там почтение! — с тенью брезгливого возмущения в голосе. Хотя последнее мне наверняка почудилось. Если кто спросит, так и скажу: померещилось!

— Сёгун бредит войной! Битвами! Осадой замков! «Славные традиции предков» — единственное, что интересует его по-настоящему, что может развеять его невыносимую скуку. Я бы не поверил, но он сам неоднократно заявлял об этом в моем присутствии.

Танидзаки топнул ногой, что выдало крайнюю степень волнения. Пожалуй, он бы принялся мерить комнату шагами, будь здесь хоть чуточку больше места. Мы внимали первому министру, боясь пропустить хоть слово. При этом я ничуть не меньше боялся услышать что-нибудь такое, после чего Танидзаки, поняв, что сболтнул лишнего, прикажет нам вспороть себе животы.

— Я много раз пытался образумить сёгуна. Новая Эпоха Воюющих Провинций? Сражения? Штурмы крепостей? Традиции предков? Ладно, пускай! Не в том главная беда!

«А в чем же?!» — едва не вырвалось у меня.

Танидзаки словно услышал. Указал куда-то за спину:

— Южные варвары. Жадные и хищные чужаки из заморских стран, что взяли Чистую Землю в блокаду. Лишь дар будды Амиды, неотвратимость фуккацу, которое последует за любым убийством на наших землях, сдерживает их от вторжения.

Он сделал шаг вперед. Шаг назад. Еще и еще. Вторя движениям, по стенам металась гротескная тень.

— Я сказал об этом сёгуну. Варвары! Едва им станет известно, что закон будды Амиды не действует, — карантин рухнет. Они высадятся на всех островах, желая завоевать нас! Десятки, сотни кораблей! Тысячи воинов! Пушки, ружья, мечи!

Небо, вспомнил я. Небо горело над Фукугахамой два года назад.

…где сёгун? Кого защищать?!

Там, где рубятся, хрипят, убивают. Спешу туда же. Спешу так, словно меня там обещают накормить горячим супом с лапшой.

Сёгун!

Блеск клинков. Отблески пламени в глазах.

Кацунага рычит, визжит, рубит. Князь Ода празднует возвращение эпохи великой резни. А я что? Рублю, визжу, кричу. Нога едет в жидкой грязи. Лезвие свистит над головой.

Звон, хрип. Свист, лязг.

Верчусь угрем на сковородке. Хлещу сталью, как плетью.

— За сёгуна! Банзай!

Меч свистит мимо, срезая клок распатланных волос. Гром и молния, воистину молния! Узкая, блестящая, она пронзает врага насквозь.

Мигеру?

Нет, Рикарду-доно.

Я благодарю, но варвару не до меня.

— Смерть!

— Смерть! — откликается Ода Кацунага. — Смерть изменникам!

В крике сёгуна безумие мешается с торжеством…

Сталь в руках Мигеру и Рикарду-доно перемалывала заговорщиков, машущих мечами, в считанные мгновения. Двое против шести? Десяти? Там, где они прошли, оставались лишь мертвые тела.

Грохот ружья в руках Ран. С неба сыплются перья Карасу — ворона, князя тэнгу, с которым не справились ни я, ни Широно. Ружье справилось. И вот — с чужих кораблей высаживаются сотни, тысячи воинов с такими ружьями. Нет, уже не с такими — с новыми, дальнобойными, бьющими прямо в цель.

Ни разу не видел, как стреляет пушка. И не хочу видеть, несмотря на присущее мне любопытство.

— …и что же? Сёгун расхохотался мне в ответ! «Отлично! Прекрасно! — провозгласил он. — Мы будем сражаться! Зря, что ли, я ношу титул покорителя варваров?! Жизнь и смерть человека ничего не значат. Погибнуть, исполняя долг, — наивысшая честь для самурая. Цветы восходят в поле, где состоялся тяжелый бой. Мы сбросим врагов в море! Одержим великую победу! А потом сядем на корабли и завоюем их земли!»

Танидзаки не хватило воздуха, чтобы продолжить. Едва слышно он выдавил: «Безумец!» — и закашлялся. Прочистив горло, первый министр продолжил более спокойным тоном:

— Я пытался убедить сёгуна, что наши самураи, сотню лет сражавшиеся плетями и палками, не готовы к настоящим битвам. Даже без пушек и ружей орды заморских варваров со стальными мечами и копьями легко одержат над нами победу. А их огнебойное оружие не оставляет нам никаких шансов. Но сёгун не желал меня слушать. Он — покоритель варваров, а его воины с легкостью восстановят боевое искусство предков! Победа будет за нами, враг будет разбит! В этом у него нет никаких сомнений.

Он обвел взглядом комнату, словно увидел ее впервые. Мне сделалось неуютно. Кажется, мы добрались до того, ради чего Танидзаки заявился в храм Дзодзё-дзи на ночь глядя.

— К сожалению, не в моих силах переубедить великого господина или помешать воплощению его планов. Мне остается лишь уповать на бесконечную милость будды Амиды. На то, что будда останется равнодушен к преступному молению. Но для вас, господа дознаватели, я кое-что сделать могу. Если неосторожно подсесть слишком близко к костру — можно получить ожоги, а то и сгореть заживо.

По нашим лицам читалось, что иносказание мы поняли правильно.

— Стремительное возвышение таит в себе большую опасность. Я наслышан о вас и не желаю вам зла. Поэтому я постарался удержать сёгуна от немедленного перевода вас в столицу и приближения к его взбалмошной особе. Со временем сёгун забыл о вас — и не вспоминал до недавнего момента. Уверен, вы уже знаете, что столичные дознаватели отказались выписывать грамоты о фуккацу в том виде, в каком желал сёгун. Вы также не спешите это делать, верно?

— При всей готовности служить великому сёгуну, — тон Сэки Осаму был однозначен, — мы не выпишем грамоту, если у нас есть сомнения в ее законности.

— Следование законам и предписаниям — истинная добродетель. Но, боюсь, сёгун ее не оценит, поскольку эта добродетель идет вразрез с его желаниями. Вы между молотом и наковальней.

Я втянул голову в плечи.

— Трудный выбор, понимаю, — продолжил первый министр. — Но я предлагаю вам выход, третий путь. И пусть молот в гневе бьет по наковальне — вас на ней уже не будет.

— Тот выход, который избрал глава столичной службы Карпа-и-Дракона, высокочтимый дзися-бугё[30] Нагаи Хидеки, более известный как святой Кэнсё?

Клянусь, я хотел сказать то же самое. Но господин Сэки успел первым.