Страница 69 из 108
Глава 52
Синарьен
Трое суток агонии.
Снова. Опять. Все заново.
Черная бездна. Без дна.
Любава не приходила в себя. Моталась в постели, обливаясь холодным потом, но ее будто что-то по ту сторону сна удерживало.
И не отвечала. Не открывала глаза. Была рядом, но не со мной.
Эти три дня никто не посмел меня тронуть, отправить куда-то или срочно вызвать на совет.
Никто, кроме матери, не приходил проведать Любаву. Даже Таника, которая обязана попаданке за жизнь своей дочери. Даже Лан, который вернулся со срочных сборов на границе и заперся в тренировочной, ни разу не заглянул, чтобы сказать простое «спасибо» за спасение малышки. Даже Эв не пришел, который явно что-то знал о нас с Любавой, но был слишком занят своими проблемами.
Но я почувствовал облегчение. Наверняка, временное.
Отец словно отпустил аркан, что последние дни удерживал мою шею и бесконечно душил.
Киран по моему приказу еще до случившегося отбыл в поместье ректора, чтобы приглядывать за девочками. Я ему сообщил через садовника, которому на телеге пришлось съездить в город, чтобы пока не возвращался и держал в курсе любых перемен в состоянии Кирсы, а за Любавой сейчас я и сам присмотрю.
Пришлось отложить поездку в Иман, все-таки случившееся в комнате крестницы насторожило всех, до единого. Опустило на замок невидимую тишь, звенящую напряжением и страхом.
Решили, прежде чем ехать в чужую страну, перепроверить факты, прощупать связи, выяснить, кто пропустил монстра в замок.
Следователь ис-тэ Флесс три дня вынюхивал и опрашивал свидетелей, ходил, будто голодный шакал, вокруг моих покоев, явно намереваясь попытать спасительницу, как только она придет в себя.
Да только спасительница была холодна и глуха к происходящему вокруг, и меня это жутко пугало. Именно так, спасительница, шушукаясь между собой, слуги называли мою Любаву.
Ливера и Джесси помогали с уходом, обтирали ослабевшее тело девушки, меняли постель и взмокшую от ледяного пота одежду и ни разу не спросили, почему иномирянка остается в моих покоях и даже не ограничена блоками магии, хотя по закону считается преступницей.
Они все понимали без слов.
Расследование заходило в тупик, ничего не получилось выяснить. Архимаги разводили руками, в один голос говоря, что невиль будто изнутри замка появился.
Так быть не может. Только если некто совсем дурной и бескомпромиссный не открыл ему портал и не призвал. Но остаточную магию отследить не удалось, да и такого типа портал все равно бы заметили. И стоит он целое состояние.
Подобные расходы потянул бы разве что отец или братья. Но им зачем?
Какой-то тупик. Это осознание я уловил в глазах Мириона, когда тот отчитался, что закончил допрос свидетелей и уезжает из дворца, но ждет от меня сигнал. Как только Любава придет в себя, он вернется.
Конечно. Так я ему и позволил. Подождет. Я понимал, что нужно выяснить, кто провернул такую смертельную шалость, но жизнь Любавы удерживает не только мою жизнь, но и душу. Я дам ей время отдохнуть, и пусть весь мир подождет.
Бона, личного слугу, я тоже отправил вон, нечего глазеть на мою спящую обнаженную девочку. Приказал коротышу следить, чтобы нам вовремя приносили трапезу в покои, меняли воду в кувшине и нагревали купель к вечеру.
Оставил только стражей около двери и с тоской провожал взглядом нетронутые обеды. Любава не ела, потому что не могла, а я не ел, потому что в горло ничего не лезло.
За трое суток выхлестал два ведра воды и сжевал ломтик, показавшейся мне мылом, буженины. Это все, что я в себя впихнул.
И болезнь прогрессировала. Холодила ладони, жрала грудь острыми ледяными зубами и царапала когтистыми лапами спину, оставляя на ней неприятный порох инея.
Еще день-два, и я лягу рядом с Любавой мерзлой тушкой и буду рад, если нас похоронят вместе.
Да, я буду счастлив.
Вот только и там, на том свете, нас с Любавой разлучат, папа не позволит ей оставаться рядом со мной, разделит могилы, поэтому я не мог позволить девушке умереть.
Лежал рядом, держал ее ладошку в своей и мысленно посылал сквозь стылую кожу частички своих чувств. Осторожно, словно это лучики лотты после затяжного холодного сезона, что пробиваются сквозь тяжелые серые тучи и ласкают мерзлую землю.
— Просыпайся, — шептал, прижимаясь к ее недвижимым губам, терся небритой щекой о ее висок, зарывался носом в белых волосах. — Вернись ко мне. Ты очень. Мне. Нужна.
Лекарь заходил каждые утро и вечер проверить состояние девушки, и сегодня, когда лотта пучком ярких лучей осветил бледное лицо Любавы, глубокие складки на пожилом лице вдруг разгладились.
— Она почти восстановилась, ин-тэ. Эссаха набирает силу, Любава скоро придет в себя. — Лекарь внимательно посмотрел на спящую девушку, перевел на меня цепкий стальной взгляд. — Постарайтесь разбудить ее осторожно, понежнее, — и как-то так многозначительно блеснул радужками, что у меня воздух в груди перехватило. — И никаких истощений в течении месяца, иначе быть беде.
Я коротко кивнул, сглотнул горькую слюну и растянул пересохшие губы в подобие улыбки. Тело охладело так, что едва получалось двигаться, от этого я слабо соображал. Как выдержать столько времени без подпитки, не представляю.
— Я прослежу, — заставил себя выдавить, голос будто гас, стоило ему вылететь из губ, — спасибо, ис-тэйс Илирин, вы очень помогли.
— Синарьен, тебе тоже нужен отдых, — проговорил старый лекарь. — Ты хотя бы поспи. И поешь, — он зыркнул на полный столик с яствами, к которым я снова не притронулся, хотя живот уже подвывал от пустоты.
— Конечно. — Я посмотрел сквозь ресницы на Любаву. Спать, не зная, очнется ли она, или навечно заблудится в иллюзии, было тяжело. Бесконечно подкидываясь в ужасе, я прислушивался к ее дыханию, боялся, что больше не смогу услышать невесомые вдохи и выдохи.
Коренастый лекарь, поправив теплый жакет, в котором он по обычаю ходил, вдруг сказал:
— Синарьен, ты помни, что согревать тебя — это для нее не трата магических сил.
Я поднял голову, с трудом оторвав взгляд от девушки.
— Почему тогда в прошлый раз, — откашлялся, сбивая поднявшуюся в груди волну ярости на самого себя, — она выжалась?