Студёная любовь. В огне

Глава 48

Синарьен

Сил спорить с отцом совсем не осталось. Пусть он дальше сам разбирается со своими защитами и прочим, но Любаву я больше в обиду не дам. Хватит. Даже если нам не быть вместе, сделаю все, чтобы она жила и была свободна. Даже если в другом мире, в миллионах световых лет от меня.

Я выдержу и это.

— Синар! — позвал отец. — Она все еще под следствием, и это, — он повернулся, тепло посмотрел на спящую внучку, — ничего не меняет.

— То есть, Любава, жертвуя своим здоровьем, спасла Аларию, а для тебя это ничего не меняет?

Кажется, в голосе появилась режущая сталь. Мерзлая, твердая, способная рассечь кожу в один мах.

— Она напала на тебя! Пыталась убить.

— Не-е-ет… — я скривил улыбку, откровенно насмехаясь над ситуацией. Душу крутило, будто во мне материализовались тысячи ржавых спиралей, и всем им разом захотелось потанцевать на моей груди. — Это я пытался на Любаву напасть, подчинить, завладеть ее телом, а она все время только защищалась.

— Что?

Мне нужно выдохнуть, остановиться, пока я не натворил дел. Вдохнуть поглубже. Так, чтобы боль в груди не разрасталась и хоть немного притихла.

Но слова уже не хотели останавливаться, текли жгучей рекой:

— На балу в академии, когда артефакт указал на Любаву, я решил не слушаться твоего приказа и бросил девушку, отказался от нее. Ну ты и так знаешь это, ведь сам видел, чем я поплатился за эту выходку. Я же, блядь, упрямый, как ты! Как же это осознание бесит. Я попытался найти более подходящую королевскому двору, — скривился на последних словах, — невесту, — засмеялся, стало тошно от себя.

Не откажись тогда, не упрямься, Любава бы не сорвалась и не улетела в другой мир, не вырвала бы мое сердце и не лежала бы сейчас холодной куклой на моих руках.

Сглотнул.

Боль стала какой-то немыслимой и обязательной частью меня, вросла под кожу, проникла в кости.

И я с ней смирился. Будто уж со сковородкой, на которую внезапно попал.

Я даже слышал запах жареной плоти, и от этого мутило.

Чтобы не свихнуться и прогнать жужжащие в груди болезненные спазмы, я сипло и торопливо говорил дальше:

— Она отреагировала на мой отказ очень резко, попыталась сбежать с танцев, чтобы спрятаться от шума и людей, но я вдруг изменил свое мнение, сам не знаю почему, в голове что-то лопнуло, и дико захотел ее заполучить. Дико, отец! Словно в меня что-то темное вселилось. То, чего не помню и до сих пор не осознаю, — я склонил голову на плечо и внимательно всмотрелся в папино лицо. Почудилось, что он продрог, его плечи мелко встряхнулись, а черты лица стали острыми и мрачными. Я продолжал, намерено очерняя себя, приукрашивал, чтобы до него, сука, дошло — не поднимай больше руки на мою снежную девочку, иначе мне придется тебя убить. Говорил и говорил дальше: — Я преследовал ее! Взять ее силой хотел прямо там, на балу. Это был я, ясно тебе?! Но ты же… без разбора... — хотел сказать «решаешь чужие судьбы», но промолчал. Это лишнее. Тихо пробормотал: — Ты раньше таким не был — бездушным и глухим к чужим бедам. Или если девушка из другого мира, таким, как я и как ты, можно безнаказанно издеваться на ней? Где же твоя хваленая программа защиты попаданцев? Ты изучал статистику? Ты узнавал, что с ними случается после выпуска?

Ин-тэ потер бороду тыльной стороной ладони, поморщился.

Узнавал.

И он знает все, даже лучше, чем я.

Но покрывает это.

— Я не думал, что все так обернется, — сказал он глухо и отвернулся.

Стыдно? Или это что-то другое?

— Меня один вопрос давно мучает, — глянул на отца, что тут же скосил на меня глаза из-за плеча.

Я перевел взгляд на Любаву.

Девушка прижималась к моей груди бледной, мертвенно белой, щекой, и не приходила в себя. Дыхание ее легким холодным ветром обжигало кожу под рубахой.

Но она жива, я должен это осознавать. Хотя принять, что не открывает глаз — не получалось.

Я хотел немедленно увидеть ее глубокие зеркала, утонуть в них, закопаться так глубоко, чтобы меня никто и никогда не нашел.

Я хотел убедиться, что она в безопасности.

Ведь давно в ней потерялся.

— Почему у меня крепнет ощущение, что я знаю ее давно? — прошептал онемевшими губами. — Так давно, будто всю жизнь. Почему мне кажется, что все вокруг врут? В том числе и ты, папа.

Я резко поднял взгляд, король поспешно отвернулся, прошел к двери в предпокои и приказал стражам:

— Быстро! Лекарей сюда. И позовите Танику, сообщите невестке, что случилось. Неужели не слышала, что в покоях ее дочери был взрыв? Чем она таким важным занята?!

— Теперь ты не уйдешь от ответа, отец, — мрачно бросил я в его сгорбленную спину и, обогнув короля по широкой дуге, ушел.

Уже в главных дверях столкнулся с ис-тэй Ленгри, папой Таники и дедом Аларии. На их равный возраст с королем советник выглядел весьма моложаво. В отличии от отца, что совсем сдал последние годы и сильно поседел, у главного помощника короля все еще не найти ни одной белой волосинки на голове. Он такой же золотисто-русоволосый, как и его дочь и малышка Алария.

Цимер, подхватив сухими крючковатыми пальцами длинный велюровый халат с рианцевой оторочкой по канту, с ужасом разглядывал мертвых стражей в предпокоях внучки.

Он перевел на меня обескураженный взгляд. В глубине светлых глаз я прочитал замешательство и искренне удивление. Словно он не ожидал меня здесь увидеть.

Да и еще несущим Любаву на руках. На ней он особенно задержал взгляд. Цепкий такой, липкий, мне даже стало не по себе.

Объяснять советнику ничего не стал, силы заканчивались. Я показал кивком назад, в комнату Аларии, и ушел.

Хоть этот ведет себя достойно и не бросает обвинения в спину.

Пусть мы с советником вечно расходились во мнениях в вопросах управлением страны, но я все равно уважал старика.