Студёная любовь. В огне

Глава 47

Синарьен

Пришел в себя, когда издали послышались голоса и топот сапог — такие носят только стражи. Тело стало тяжелым и неповоротливым, я едва поднял себя на ноги и попытался рассмотреть хоть что-то в полумраке, подсвеченном глазом мауриса.

Окно было выбито наружу, невиля и след простыл.

Любава лежала прямо передо мной, словно стояла на коленях да так и упала. Я качнулся к ней и первый миг боялся прикоснуться. Пальцы дрожали и отталкивались, словно у нас с девушкой одинаковые магнитные полюса и нам физически никогда не быть вместе. Словно если узнаю, что она больше не дышит, упаду рядом замертво.

Так и будет.

И дело не в стигме, что связывает нас. Дело в другом.

Грудь девушки мерно покачивалась, длинные светлые ресницы отбрасывали на посиневшее лицо черную тень. Но она дышала.

Кажется.

Все-таки отдернул пальцы, не тронул. Я боялся ошибиться. Боялся, что снова вижу то, что хочу видеть.

Потянулся в другую сторону, чувствуя жуткую слабость во всем теле и понимая, что холод, мерзлый змей, что стал почти привычным, слишком быстро вернулся. Из меня словно выпили все. И жизнь, и магию, и чувства. Все. До ядреной капли. Как я еще шевелюсь — чудо, не иначе.

Подобрался к племяннице, преодолевая боль в затекших мышцах, потрогал ее крошечную руку. Теплая, дышит, просто крепко спит. Слава Нэйше… мы успели. Любава успела.

В покои с грохотом и криками влетели стражи и придворные маги. Они оценили обстановку и расступились, пропуская взбешенного короля.

— Ах ты мразь! — не разбираясь, тот бросился на лежащую на полу Любаву.

И тут у меня хватило сил встать.

Я преградил ему дорогу. Каждое движение отдавалось болью в груди, словно из меня вытащили ребра и переломали их по очереди. И эти обломки теперь невидимо торчат наружу и рвут плоть, стоит вдохнуть или пошевелиться.

— Нет! — гаркнул я так, что даже король стушевался. — Ты больше не тронешь ее.

— Это уже второе нападение на ин-тэ, и на этот раз ей не сойдет с рук.

— Папа… — я медленно покачал головой, в ушах звенело, в висках прокручивались стеклянные кинжалы, сжал до хруста зубы, но тут же выдохнул и расслабился, боясь, что нечем потом будет жевать еду.

Король раскраснелся, замахал руками, на крупных пальцах засияла синяя магия. Прямо точь-в-точь, как в то утро, когда он мне артефакт «подарил». Меня перекосило от воспоминаний. Так сильно, что захотелось сплюнуть в сторону, только бы избавиться от горечи во рту.

— Если бы не ваша связь, — зашипел отец, краснея еще пуще, — я бы ее сам прикончил, суку такую.

— Рот. Закрой! — я не кричал, но был на грани. И если отец сейчас не остановится, я на хуй пошлю все наши договоренности и спокойно отправлюсь во мрак.

У меня не осталось сил.

Вообще.

Мрак.

Никаких.

Король махнул рукой, приказывая всем убраться из покоев. Стражи молча развернулись, маги посеменили к выходу, переглядываясь.

Папа качнулся на пятках, пристально посмотрел на девочку в кроватке, явно проверяя магическим взглядом, жива ли, а потом повернулся ко мне. Но не до конца. Будто он боялся прямого контакта со мной. Я рассматривал его тяжелый профиль и не верил своим глазам. Он будто не он. Не мой самый близкий человек, которого я раньше знал.

— Как ты с отцом разговариваешь? — интонации короля углубились, стали намеренно пугающими, но на меня это не действовало.

Больше.

И никогда.

Хватит прятаться за чужой маской и пытаться угодить ему.

— Так, как он заслуживает, — бросил я холодно, отвернулся и осторожно присел к Любаве, не желая его больше слушать и что-то пояснять. Все и так видно, а ему словно глаза туманом залило.

Почти как мне, когда я видел в Любаве лишь средство для излечения. Глаза от этой мысли превратились в трескающееся стекло. Я сморгнул жжение и тряхнул головой, прогоняя морок.

Теперь все поменялось.

Где мой настоящий отец? Тот, что понимал и учил нас с братьями быть справедливыми и терпеливыми к подданным? Кто его безжалостно и заживо сожрал, пока я мотался по другим мирам?

Прижав худое тело девушки к себе, аккуратно уложил себе на грудь голову Любавы, чтобы не сделать ненароком больно.

О боги, какая она холодная. Будто в ней крови не осталось совсем.

Но она дышит, слава Нэйше.

Жива…

Только бы хватило сил донести ее до покоев.

Мне. Хватит. Сил. На. Все.

Ради тебя.

— В темницу ее, — брякнул невпопад отец, но, заглянув в мои метнувшиеся в его сторону глаза, внезапно отступил.

Хорошо, что я не мог сейчас колдовать, потому что за эти жестокие слова легко поджарил бы его нелепую бороду — и плевать на возмущения.

Отец добавил, но как-то тише, осторожнее:

— Я это так не оставлю, Синарьен, она ответит за все. Вот только найдем способ…

— А ты? Ответишь? — я зло прищурился. — Когда ты, папочка, за все ответишь? За каждый удар и унижение, что она перенесла, когда была в темнице и на суде? Ты, блядь, ответишь?! — Я срывался на крик, и, наверное, по лицу было ясно, что сейчас лучше ко мне не подходить и не вмешиваться. — Отвали подальше, если хочешь, чтобы я все еще называл тебя отцом. Оглянись и пойми, что ты ошибаешься на ее счет. В Любаве только свет, нет в ней тьмы, она не может причинить вред. И если ты не понимаешь этого даже сейчас, после всего, что случилось, то мне тебя искренне жаль.

— Но она же напала… — вдруг стушевался король, осматривая комнату.

— Это был невиль, — отрезал я. — Лучше бы ты спрашивал своих придворных магов, почему подобная гадость легко разгуливает по королевским покоям!

— Но тогда, что девка здесь делает?

Я поморщился от такого мерзкого обращения. Были б свободны руки, наверное, даже прижал бы ладонь к груди. Так потянуло, будто пыталось меня вывернуть наизнанку.

— Представь себе, пришла спасти твою внучку, но ты ведь слепой. Тебе нужны только доказательства. Вот они, — я повернул Любаву так, чтобы видна была ее израненная рука. Она свисала плетью и обжигала холодом мою кожу. На запястье, где раньше был второй браслет, темнели жуткие и очень глубокие ожоги. Они сейчас уже присохли и не кровили, но не представляю, что ей пришлось пережить, пока я не владел телом. Идиот, совсем забыл, что простецы перед невилем бессильны. Да и мечом его не порубить. Еще бы со спичками пошел против монстра.

И почему я не снял Любаве последний блок перед покоями? Я чуть не погубил ее своей осторожностью…

Трусостью.