Страница 69 из 77
Пятеро полковников и майоров, прежде числившихся в отделе прозванном генштабовскими остряками «Отстойник», автоматически перешли в новое управление, причём при внимательном рассмотрении выяснилось, что каждый из них до сих пор существовал в Генеральном штабе примерно на птичьих правах. Один состоял за штатом картографического управления, другой был прикомандирован от инженерной службы, третий числился ещё где–то, время от времени получая задания совершенно не по своей специальности. Когда то эту странную компанию собрали в одном месте, дабы не плодить сущностей, после как–то вдруг назначили полковника Штурмина его руководителем, а теперь повысили до управления, добавили десяток пока ещё вакантных штатных единиц и выделили четыре просторные комнаты единым блоком в правом крыле здания Генерального штаба.
В первый рабочий день Алексей не стал требовать докладов о состоянии международной обстановки и рассказов о динамике международного рабочего движения, состоянии перспективных средств вооружения или германской промышленности. Он велел всем своим сотрудникам собраться в самой большой комнате, позвонил в буфет, чтобы сервировали всё для чая, закрыл дверь и разложил перед собой пять личных дел. Прежде чем прогнозировать развитие мировой войны, стоило для начала разобраться с людьми, которым предстояло этим заниматься, и понять простую вещь: кто из сидящих перед ним офицеров что действительно умеет делать и почему до сих пор каждый из них занимался совсем не тем, для чего был пригоден лучше всего.
Алексей собрал новое управление не в кабинете начальника, пропахшем табаком, пылью и потом, а в самой большой и светлой из четырёх выделенных им комнат. Мебель здесь стояла из разных периодов жизни Генерального штаба, включая антикварные столы Александровской поры, поэтому вокруг длинного стола стояли совершенно разные стулья, у окна громоздился монументальный и потёртый временем дубовый шкаф для карт, а возле двери уже успели поставить сейф, куда утром принесли первые документы. На столе перед Штурминым лежали пять толстых папок личных дел, перевязанных тесёмками, и сами владельцы этих дел сидели напротив, поглядывая на папки с тем сдержанным любопытством, которое особенно понятно человеку, прекрасно знающему: собственное личное дело иногда прочитать значительно труднее, чем документы противника.
В Красной армии личное дело принадлежало не офицеру, а армии. Сам человек мог знать, что окончил, где служил, за что получил награду и кого однажды послал слишком далеко во время штабного совещания, но совершенно не обязан был знать, что именно написал о нём прежний начальник, какие выводы сделал кадровик и почему три года назад обещанное назначение вдруг ушло кому–то другому. Алексею же теперь полагалось знать всё. Он раскрыл первую папку и посмотрел на сидевшего справа от окна полковника.
Полковнику Павлу Андреевичу Корнееву было сорок семь. Высокий, сухощавый, с вытянутым скуластым лицом, глубоко посаженными глазами и совершенно седыми волосами, он даже сидел немного боком, словно привычно рассматривал собеседника не прямо, а под каким–то одному ему понятным углом. До армии Корнеев окончил институт по специальности геодезия и картография, участвовал в топосъёмках в Средней Азии, затем работал в Главном управлении геодезии и картографии, а с начала войны оказался в Генеральном штабе. В его характеристиках постоянно повторялось одно и то же: «исключительно высокая квалификация», «самостоятельность суждений», «склонность выходить за пределы поставленной задачи». Последнее, судя по количеству подчёркиваний, сделанных разными карандашами и ручками, с обилием восклицательных знаков, его прежними начальниками считалось недостатком.
Корнееву давали карту железных дорог — он приносил справку о том, где через полгода возникнет транспортный кризис. Просили оценить проходимость местности для кавалерии — он начинал считать мосты, силу грунтов, гидрологию, населённые пункты и расстояния между ремонтными базами. Несколько раз его выводы попадали в оперативные управления, после чего оттуда приходило раздражённое требование «ограничиваться предметом задания». Начальником он был посредственным, подчинённых почти не воспитывал, уставные занятия считал бессмысленной потерей времени, зато по нескольким картам, аэрофотоснимкам и таблицам железнодорожного движения умел представить местность так, словно вчера сам проехал по ней на автомобиле.
Алексей понимал, что Корнееву совершенно нечего было делать в обычной картографической службе. Ему следовало дать весь мир целиком: карты, железные дороги, порты, аэродромы, реки, сырьевые районы, климат и промышленную географию. Пусть строит пространство будущего мира и отвечает на вопрос не где находится мост, а что произойдёт с армией, если этого моста через пять лет не станет.
Следующим сидел инженер–подполковник Аркадий Семёнович Левин, невысокий, плотный, с большой лысеющей головой, тяжёлыми роговыми очками и руками, совершенно не похожими на руки штабного офицера. На указательном пальце правой руки остался тёмный след старого ожога, на левой ладони — несколько мелких белёсых шрамов, полученных ещё тогда, когда будущий подполковник сам лазил по заводским цехам и мог отличить плохую токарную обработку не по отчёту ОТК, а проведя ногтем по детали.
До войны Левин работал на машиностроительном заводе, потом в наркомате, затем оказался в инженерном управлении Красной армии. Конструкции он понимал прекрасно, но ещё лучше понимал производство, и именно это регулярно портило ему отношения с конструкторами. Красивый опытный образец Левина почти не интересовал. Он немедленно выяснял, сколько станко–часов потребуется на его изготовление, какой металл нужен, сколько квалифицированных рабочих имеется для выполнения плана по выпуску и что придётся перестать выпускать, если новую игрушку вдруг захотят производить десятками тысяч.
В сорок втором он едва не заработал взыскание, заявив на совещании генерал–лейтенанту, что предложенное изделие можно немедленно принять на вооружение при одном условии — если одновременно взять из воздуха ещё три завода, которых в Советском Союзе пока не существует. Генерал шутку не оценил, из проекта резолюции Левина убрали, но через два месяца производство всё равно остановилось именно там, где он предсказывал.
Штурмин едва заметно усмехнулся. Вот кому предстояло портить ему настроение постоянно.