Страница 44 из 77
— Не разработка, — Зоя Ивановна положила ложечкой немного смородинового варенья в чай и, не замечая настороженного взгляда напротив, продолжила уже спокойнее. — Его дело я листала ещё тогда, когда вокруг Штурмина только начинали ходить кругами заинтересованные люди и не то чтобы пытались понять, откуда взялся молодой красноармеец, который делать вещи, никак не соответствующие его биографии. Нет. Все эти люди пытались хоть чуть-чуть сбросить морок от лёгкого ужаса, охватывающего любого, кто начинал читать его объективку в первый раз.
От безнадёги кто-то выдвинул версию, что он мог пройти подготовку у нас или в одной из школ по сверхсекретным программам и материалы дали мне на заключение. Но я посмотрела все собранные материалы и кстати пару раз выезжала чтобы лично увидеть, как он работает на полигоне, и послушать записи его голоса и написала совершенно однозначно, что нашим учеником он быть не мог.
Вера некоторое время молчала, ожидая продолжения, и Воскресенская, которой явно нравилась возможность наконец обсудить нерешённую загадку с человеком, знавшим её значительно лучше официальных проверяющих, поставила чашку на блюдце и объяснила, что у любой профессиональной школы остаётся свой почерк. Человека можно научить другой легенде, изменить документы, заставить не использовать привычные слова, но под настоящей угрозой, когда времени думать о маскировке уже нет, тело и голова возвращаются к тому, что годами в них вбивали.
— У человека есть базовая моторика, а у разных школ есть свои модели. У военной разведки свои, у НКВД другие, и немцев тоже часто можно узнать по тому, как они реагируют в различных условиях и принимают решение, но вот в Штурмине я никакой знакомой школы не увидела вообще. Более того, рукопашный бой у него тоже не советский, хотя отдельные элементы, разумеется, совпадают, поскольку суставы у людей везде сгибаются одинаково. Он может начать движение как хороший боксёр, через секунду сделать что-то, чему я скорее ожидала бы увидеть у специалиста по джиу-джитсу, потом перейти на совершенно незнакомую мне работу ножом, и самое интересное, что никакого ощущения набора выученных приёмов нет. Такое впечатление, будто человека много лет учили не определённой системе, а просто выживать, разрешая использовать всё, что помогает быстрее закончить бой.
Вера слушала, улыбаясь всё меньше, потому что описание очень хорошо совпадало с тем Алексеем, которого она знала дома, и однажды увидела под огнём. Ураганный подсчёт дистанций, углов, перевод огня и ни одного промаха.
— Я тогда написала заключение, что если профессиональная подготовка у Штурмина действительно существовала, то либо это неизвестная нам иностранная школа, либо его очень долго и индивидуально учили люди с большим практическим опытом. Ответ, как ты понимаешь, получила исчерпывающий, меня поблагодарили и больше ничего не объяснили.
Вера рассмеялась, а Воскресенская, тоже улыбнувшись, продолжила уже с заметным интересом, что недавно загадка стала ещё занятнее, поскольку ей, Клариссе Роквуд, — их преподавательнице английского, и Джексону Стюарту, преподавателю географии, дали послушать часть записи разговора Штурмина с Ротшильдом. Не весь разговор и не потому, что ей требовалось знать его содержание, а исключительно для оценки речи и определения акцента.
— Вот после этой записи я окончательно перестала верить в версию просто очень хорошо подготовленного советского разведчика, — сказала она, слегка подавшись вперёд. — Алексей говорит на английском не как человек, который прекрасно его выучил. Он говорит, как носитель.
Вера не удивилась, что запись существует, зато само заключение заставило её улыбнуться.
— Он уверяет, что просто знает язык.
— Разумеется он знает язык, — Воскресенская небрежно взмахнула рукой. — Но знать его можно очень по-разному. Ты тоже знаешь русский, английский, немецкий и французский, но знаешь их по-разному. А я годами слушала людей, живших за границей с детства, учились в хороших университетах и могли разговаривать часами без единой грамматической ошибки. И всё равно оставалось слышно, что сначала мысль у них рождается на русском, а потом уже становится английской. У Штурмина этого перехода нет. Он не подбирает выражение, не ищет подходящую идиому, мгновенно понимает чужую шутку и отвечает именно так, как ответил бы хорошо образованный англичанин. Причём, что особенно сильно ломает любую красивую версию его биографии, делает это тогда, когда ситуативный контроль минимален.
Вера взяла чашку, немного подумала и, решив, что ничего запрещённого не говорит, заметила, что английским дело не ограничивается, немецкий у Алексея ничуть не хуже, французский тоже, а сколько ещё языков он знает настолько же свободно, она никогда специально не считала.
Воскресенская некоторое время смотрела на неё молча, затем лишь хмыкнула.
— Очень интересный человек у тебя дома живёт.
— Я предупреждала, что без подробностей.
— И правильно, мне они совершенно не нужны. Более того, чем дольше живу, тем больше ценю возможность не знать вещи, за которые потом приходится отвечать.
На этом она совершенно спокойно закрыла тему происхождения Штурмина, не став спрашивать, откуда взялись языки, навыки и знания, которым невозможно найти объяснение в официальной биографии, а вместо этого вновь посмотрела на Веру тем самым взглядом, который бывшая ученица хорошо помнила ещё со школы.
— Теперь давай поговорим о том, ради чего ты действительно приехала.
Вера попробовала отшутиться, сказала, что просто соскучилась, хотела увидеть старого наставника и вообще давно собиралась, однако Зоя Ивановна не стала спорить, только спокойно выслушала все объяснения, налила себе ещё чаю и заметила, что за сорок минут они уже успели обсудить здоровье, работу, квартиру, ранение и Штурмина, а Вера до сих пор выглядит как человек, который пришёл с одним вопросом и никак не решается его задать.
Эта манера её наставницы раздражала ещё во время учёбы. Воскресенская никогда не вытаскивала признание силой и редко задавала один вопрос дважды, предпочитая просто оставить перед собеседником пустое место, которое тот рано или поздно заполнял сам.
Вера некоторое время вертела ложечку между пальцами, потом поднялась и подошла к окну. На площадке во дворе занятия продолжались, только теперь одна из девушек лежала на снегу, а вторая стояла над ней, удерживая тренировочный нож возле шеи.