Страница 43 из 77
Глава 11
Утвердить изменения в правилах ношения полевой и повседневной формы для десантных, штурмовых и разведывательных соединений НКО и НКВД.
1 — разрешить к ношению вместо сапог кирзовых, хромовых и юфтевых, сапоги укороченные шнурованные, по прилагаемому артикулу.
2 — В подразделениях, использующих шлем БС-1 вместо каски СШ-40, вести головной убор берет вместо пилотки.
3 — Утвердить три модели разгрузочного жилета Штурм 1, Штурм 2 и Штурм 3 как базовые конфигурации для штурмовых, десантных и сапёрных подразделений НКО и НКВД.
Утверждено на заседании ГКО от 28 декабря 1943 г.
В «Ленинскую техническую» Вера приехала после обеда, выбрав для этого день, когда Алексей с утра ушёл в Генеральный штаб и предупредил, что раньше восьми его ждать не стоит, поскольку после собирался заехать в Центр, посмотреть очередные образцы снаряжения и поговорить с Тихоновым, а значит, день оставался полностью в её распоряжении и можно было наконец сделать то, что она откладывала уже не первую неделю.
Школа встретила её почти такой же, какой запомнилась несколько лет назад, хотя вокруг успела измениться вся страна. За высоким кирпичным забором стояли одинаковые безликие корпуса, внутри КПП скучали пара бойцов вооружённых автоматами и пистолетами, внимательно рассматривая документы каждого входящего, со спортивной площадки доносилась задорная английская спортивная речёвка, а на дальней площадке десяток девушек и парей в хб и коротких шнурованных сапогах отрабатывали работу против ножа, причём одна уже успела разбить губу, вытерла кровь тыльной стороной ладони и без всякого желания пожаловаться снова встала напротив партнёрши.
Дежурный по КПП внимательно изучил удостоверение Веры, отметку об уровне допуска, затем поднял глаза, узнал её и заметно подобрел.
— Вы к Маме Зое? Она у себя, товарищ Субботина. Провожатого дать?
— Не надо, сама дойду.
Вера усмехнулась и прошла внутрь, машинально отметив, что прозвище начальника школы, Зои Воскресенской пережило уже несколько выпусков и, видимо, переживёт ещё много других. Никто точно не помнил, кто первым назвал Воскресенскую Мамой Зоей, но для своих учеников и учениц она действительно постепенно становилась чем-то большим, чем начальник школы и инструктор, способный утром объяснять правила поведения на дипломатическом приёме, после обеда заставить несколько часов говорить исключительно по-французски, а вечером отправить в зал, где другой преподаватель показывал, каким образом следует ломать человеку руку, если разговор не задался.
Коридоры пахли деревом, мелом, табаком и столовой, навстречу Вере прошли трое молодых парней в совершенно одинаковых серых костюмах, один держал под мышкой свёрнутую газету, другой нёс чемодан, третий вертел в пальцах шляпу, и она почти бессознательно отметила их обувь, походку, руки, манеру держаться рядом, а затем поймала себя на этом и улыбнулась. Школа не отпускала своих учеников окончательно, даже если человеку уже давно никто не ставил отметок.
Кабинет Воскресенской почти не изменился. Тяжёлый стол, несколько старинных шкафов, подробная немецкая карта Европы на стене, фотографии погибших соратников в простых рамках и небольшой диван у окна оставались на прежних местах, только папок стало значительно больше, а по карте медленно двигались на запад цветные флажки фронтов, уже значительно ушедшие от тех линий, которые Вера помнила со времени выпуска, и бронзовый бюст Дзержинского на подоконнике.
Зоя Ивановна сидела за столом, сняв очки, и что-то быстро писала, однако стоило двери открыться, как она подняла голову и несколько мгновений просто смотрела на неожиданную гостью, после чего вся привычная строгость исчезла настолько мгновенно, будто её и не существовало.
— Верка!
Она поднялась, обошла стол и обняла бывшую ученицу с такой силой, что Вера засмеялась и попыталась освободить руки.
— Мама Зоя, задушите.
— Не задушу, ты крепкая, — Воскресенская всё-таки отпустила её, но сразу взяла за плечи и отодвинула на полшага, рассматривая лицо, фигуру, руки и то, как Вера держится, причём за внешне материнским интересом легко угадывалась старая профессиональная привычка замечать усталость, болезнь, скрытую боль или любое изменение, которое человек сам предпочёл бы не обсуждать. — Хорошо выглядишь, даже подозрительно хорошо. Я слышала, тебя недавно зацепили?
— Царапина, уже всё зажило.
— Все вы так говорите, пока кишки наружу не выпадут, а потом удивляетесь, зачем это врач достаёт скальпель и шовную иглу?
Вера рассмеялась и покачала головой, после чего Воскресенская удовлетворённо решила, что раз бывшая ученица способна спорить, значит, действительно чувствует себя нормально, усадила её на диван, выглянула в коридор и распорядилась принести чай, причём отдельно потребовала нормальную заварку и то варенье, которое, по её сведениям, кто-то спрятал от слушателей в шкафу преподавательской.
Первые минут десять они говорили о вещах совершенно обычных, словно перед ними не лежало никаких тайн, войны и людей, которым однажды придётся за несколько секунд решать, стрелять или улыбаться. Вера рассказала про огромную квартиру, которую вдвоём невозможно нормально обжить, про батареи, способные, по выражению Алексея, вскипятить обед для целого батальона, немного пожаловалась на его привычку открывать окно после тренировки, вспомнила недавнюю перестрелку возле дома и почти без подробностей объяснила, что немецкие агенты выбрали неудачный объект для знакомства.
Воскресенская слушала спокойно, только когда речь зашла о нападении, перестала размешивать сахар и несколько секунд смотрела на Веру поверх чашки, однако расспрашивать не стала, очевидно считая, что всё положенное по службе при необходимости прочитает сама, а лишнее знание ещё никому не облегчало жизнь.
Потом она словно между прочим поинтересовалась, как ей вообще Штурмин, и по тому, насколько невинно прозвучал вопрос, бывшая ученица сразу поняла, что ответ собеседница знает заранее.
— Значит, всё-таки разработка идёт, — Вера поставила чашку и чуть прищурилась.