Страница 2 из 77
На радостях хозяин паба разрешил вытащить из подсобки Лёхину электрогитару, подключил усилитель, пробормотал что-то вроде «гори и хата», вставил вместо предохранителя гвоздь и даже не стал возражать, когда Кокс полез на маленькую сцену.
«Бабушку» потребовали повторить трижды. Или четырежды — к этому моменту показания свидетелей начинали расходиться. Сам Лёха твёрдо помнил только первый куплет, дружный рёв припева и то, как под конец даже хозяин паба, не понимавший ни слова, размахивал полотенцем и требовал ещё.
Утром Лёха поднялся с постели с ощущением, что британская авиация всю ночь бомбила его голову, причём без перерывов и с весьма приличной точностью. Во рту же, судя по ощущения, всю ночь топталась отдельная эскадрилья чаек.
Он умылся холодной водой, выпил кружку чая, некоторое время смотрел на завтрак, не решаясь вступить с ним в открытое противоборство, а затем оседлал мотоцикл и рванул в Саутгемптон.
Вторая половина октября 1940 года. Территория завода Supermarine, район Саутгемптона, Англия.
Следующая неделя превратилась в одну сплошную круговерть поисков, разговоров, расчётов, обещаний и попыток хоть немного ускорить производственные процессы.
Прежнего завода Supermarine больше не существовало. После сентябрьских бомбёжек производство вытащили из разбитых цехов и рассовали по всему городу — в гаражи, склады, ангары, мебельные мастерские и даже в школьный спортзал. «Спитфайры» теперь рождались не на заводе, а по всему Саутгемптону.
Крылья собирали в автобусном депо. Фюзеляжи — в бывшей прачечной на окраине. Радиаторы обнаруживались в гараже, прежде принадлежавшем частному механику. Приборные панели — над мебельной мастерской, где пахло лаком и свежей стружкой. Нужный Лёхе инженер мог утром находиться у доков, после обеда — на другом конце города, а к вечеру бесследно исчезнуть вместе с грузовиком заклёпок.
Планер из весеннего флотского заказа обнаружился на берегу залива, за полуразрушенной баней, куда обычно свозили всё, что уже не собирались использовать, но ещё не решались выбросить насовсем.
Он стоял на спущенных колёсах, зачехлённый и без двигателя. Брезент покрывал ровный слой соли, пыли и птичьего дерьма. Судя по всему, чайки приняли решение Адмиралтейства о замораживании работ близко к сердцу и уже начали возвращать самолёт природе.
Лёха обошёл находку кругом, задрал край брезента и некоторое время молча рассматривал фюзеляж.
Это был не обычный «Спит». Под хвостом торчали обрезанные тяги, вокруг заднего шпангоута виднелись дополнительные накладки, а снизу шёл такой мощный набор, что самолёт, похоже, рассчитывали не просто остановить на палубе, а при необходимости утащить за собой авианосец.
Сопровождавший его сержант-техник заглянул под брезент без особого интереса.
— Флотский заказ.
— Несомненно. Только флот укрепляет задницу так, будто собирается таскать за неё самолёт буксиром. А бросили почему?
— Сначала не было гака. Потом прислали гак, но забрали двигатель. Нашли другой двигатель — изменились требования. Потом куда-то делся гак, а там налёты начались. Мы и обычные-то самолёты выпускать не успеваем.
История была до боли знакомой. Где-то наверху люди в мундирах несколько месяцев писали письма, проводили совещания и передвигали сроки. В результате появился самолёт без двигателя, гака и дальнейшей судьбы, зато с таким количеством усилений, что ими можно было подпирать крышу ангара.
Лёха просунул голову внутрь фюзеляжа, посветил фонариком и присвистнул.
Сделано всё было добротно. Грубо, тяжело, с обычной флотской уверенностью, что лишние двадцать фунтов ещё никому не мешали, особенно если взлетать с ними предстояло не тебе. Нагрузка от гака уходила далеко вперёд, крепления стояли на месте, а проводку даже не обрезали — аккуратно свернули и прихватили бечёвкой.
Планер явно не списали. Его просто поставили в угол подумать над своим поведением.
Самое смешное, что все эти усиления прямо противоречили предписанию морской разведки, требовавшей максимально облегчить будущую машину. Но другого планера всё равно не было.
— Ну что, скрещиваем ужа с ежом, — вспомнил старую шутку Лёха. — Метр колючей проволоки нам гарантирован.
Техник посмотрел на него настороженно, но переспрашивать не стал.
С помещением оказалось хуже. Свободных цехов на заводе не было, уцелевших ангаров — тем более. Оставалась только та самая баня, за которой и прятался его самолёт. Крыша над ней местами отсутствовала, зато стены ещё держались, двери были достаточно широкими, а кафель обещал легко отмываться от масла.
Лёха съездил на родной аэродром, совершил необходимый акт подхалимажа перед Полшкурой, потряс грозной бумагой из Адмиралтейства и вернулся во главе небольшой флотилии: тягач, тележка, техник и пятеро матросов, успевших по дороге пообедать в пабе за счёт Кокса и теперь готовых к любым подвигам.
К следующему утру одну стену разобрали окончательно, проломы в крыше затянули флотским брезентом, а температура внутри благодаря флотской же печке уверенно приблизилась к отметке, совместимой с жизнью.
К обеду вдоль берега проплыло огромное серое чучело, сопровождаемое тягачом, матросами и постепенно растущей группой сочувствующих.
К вечеру самолёт гордо стоял в бывшей бане среди кафельных стен, медных труб и сохранившихся душевых рожков. Один оказался прямо над кабиной.
— Удобство, — оценил Лёха. — После полёта сразу вымыться.
На дверях появилась надпись мелом:
ОПЫТНАЯ МАСТЕРСКАЯ КОРОЛЕВСКОГО ФЛОТА
Ниже какой-то шутник приписал:
ЗДЕСЬ ВОДЫ НЕТ
Лёха надпись одобрил и отправился добывать всё остальное.
Правда, довольно быстро выяснилось, что мастерской требовались не только двигатель, приборы и несколько грузовиков дефицитных деталей. Людям, работавшим в холодной бане по двенадцать часов, время от времени полагалось ещё и есть.
Вот тут Лёху несколько удивила сама английская карточная система.
В воюющей стране первыми под раздачу попали бекон с ветчиной, масло и сахар. С маслом и сахаром всё было понятно, а вот особое государственное внимание к бекону вызывало у Лёхи некоторое недоумение. В Советском Союзе без него как-то обходились, не считая отсутствия тонких полосок жареного свиного сала угрозой национальной безопасности.