Страница 101 из 104
Смысл прочитанных слов с трудом укладывается у меня в голове, и я, пробежавшись по ним еще раз, ошалело моргаю. Это что, дебильный прикол какой-то?
— Я не понял, – поднимаю ошарашенный взгляд на начальника. – В смысле «обвинения сняты»?
— В прямом! – он начинает злиться. – Че ты докапался, малец? Подписывай и шуруй отсюда! Свободен.
Свободен.
Это слово колокольным набатом стучит у меня в висках, но я по-прежнему отказываюсь понимать суть услышанного. Как это, блин, свободен? Я ж покаялся во всем! Кто за убийство урода Белянского отвечать-то будет?
Едва я успеваю об этом подумать, как обжигающая волна страха прокатывается по мне от макушки до пят. Сердце испуганно екает, а затем принимается долбиться об грудную клетку, как ошалелое, грозя вот-вот сделать из нее отбивную.
Неужели Стелла во всем призналась? Неужели сумела доказать свою вину?
Господи.. Нет. Только не это.
Стоит мне представить свою любимую девочку в этом вонючем, тошнотворном обезьяннике, как какой-то невидимый крючок цепляет мое израненное нутро и тащит все это кровавое месиво наружу.
Ей здесь не место, черт подери! Не место.
Глотая кровавые сгустки, я отшатываюсь назад и твердо произношу:
— Я не буду ничего подписывать.
— Че ты сказал? – сипит начальник страшным голосом. – А ну быстро, подписал, говнюк малолетний! – я упрямо мотаю головой, а он переводит взгляд на застывшего в дверях охранника. – Нет, Семеныч, ты видал? Другие за такой шанс бы убили, а этот морду воротит! Ты его об стену, что ли, слишком сильно приложил?
— Не, – гундосит Семеныч. – Честное слово, Виталий Андреевич, и пальцем не трогал.
— Так, может, пора поддать немного? – шипит начальник. – Чтобы ручку быстрее в руку взял и крестик наконец нацарапал.
Спиной чувствую, что охранник двинулся ко мне, и интуитивно смещаюсь в сторону. Понятно дело, что рано или поздно поймает. Но пусть хоть попотеет.
— Да твою ж мать! – шумно выдыхает начальник и возводит глаза к небу. – Ты че какой тупой, Бестужев? Тебя на волю отпускают, дебил малолетний, а ты скачешь у меня по кабинету как горный козел! Совсем ополоумел?
— А почему обвинения-то снимают? – спрашиваю я, удерживая замершего охранника в поле зрения. – Какое обоснования?
— Как ты меня заманал, говнюк! – ворчит Виталий Андреевич, но к шкафу с документами все же направляется.
Извлекает оттуда какую-то папку и, бегло пролистав ее, выдает:
— Экспертиза показала, что Белянский погиб в результате пожара, причиной которого стала его халатность. Дело закрыто. Доволен, сосунок?
— Эм.. Совсем закрыто? – не верю своим ушам.
Как это возможно? Что за чудеса еще такие?
— Нет, Семеныч, вшатай ему все-таки, – рычит начальник. – А то задрал с вопросами!
Охранник снова срывается ко мне, а я, резво подскочив к столу, поспешно выпаливаю:
— Все-все! Ручка в руках! Где подписывать?
— Вот тут в углу и снизу, – начальник тычет пальцем в листок, а позади раздается разочарованный вздох Семеныча.
Бедолаге так и не удалось почесать кулаки об мои ребра.
— Готово! – отзываюсь я, оставив автограф в нужных местах. – Свободен?
— Вали давай. Личные вещи тебе на проходной выдадут.
Все еще ощущая себя персонажем гребаной волшебной сказки, выхожу из мрачного, отсыревшего изолятора на залитую июньским солнцем улицу и блаженно скалюсь во все тридцать два.
Охренеть.. До сих пор поверить не могу! Неужели я правда свободен?
Глава 79
Глеб
Проворачиваю ключ в замочной скважине и, распахнув дверь, вхожу в свою квартиру. В нос сразу же ударят родной запах тепла и уюта, а в следующую секунду на меня буквально напрыгивает и чуть не сбивает с ног белокурая бестия.
— Слава богу! – дрожащим голосом шепчет Стелла, крепко обвивая меня руками. – Наконец-то вернулся! А я весь день как на иголках сижу, уже хотела пойти сесть у ворот изолятора, чтобы ждать тебя там!
Она покрывает мое лицо, глаза и даже уши частыми-частыми жаркими поцелуями в какой-то надрывной суетливой спешке. Торопится, тяжело дышит и как будто даже всхлипывает. Вжимается в меня так горячо и сильно, словно боится, что я могу в любой момент исчезнуть.
— Эй, дерзкая, ты чего? – не могу не признать, что польщен столь бурной реакцией на мое появление. – Любишь меня, что ли?
— До безумия, до одури люблю, – шепчет, обжигая дыханием кожу. – Хоть ты и безумец. Ты чертов безумец, Бестужев!
Вроде даже немного злится, но ласкать меня не прекращает. Осторожно покусывает мочку моего уха, скользя по ней языком, отчего пах мгновенно наполняется волнующей энергией.
— Стой.. Подожди, – сквозь смех пытаюсь отстраниться. – Я же прямиком из каталажки.. Наверное насквозь баландой пропах. Дай хоть в душ схожу.
— Плевать, – шепчет Стелла, с невыразимой нежностью заглядывая мне в глаза своими огромными и бездонными. – Твоя мама через два часа с работы вернется, нам надо успеть..
А затем делает крошечный шаг назад. Не отрывая от меня маняще-провокационного взора, цепляет пальцами края своей футболки и тянет ее вверх. Чем больше оголяется ее молодое стройное тело, тем быстрее плавится мой мог. Гляжу на нее – и внутри будто килограммы тротила взрываются, разнося по венам гремучую смесь возбуждения и восторга. Плющит не по-детски. Начисто крышу рвет.
— Черт.. Какая же ты офигенная, – произношу на грудном выдохе.
Стелла бросает футболку на пол и, чуть наклонив голову набок, вызывающе улыбается, дескать, ну как, все еще хочешь в душ?
Твою ж мать.. Что она со мной делает? С ума сводит, по инстинктам высоковольтным напряжением шарашит. Дикая. Красивая до неприличия, до какого-то невероятного критического максимума. Моя.
Я хочу ее. Я люблю ее. Я болен ею. Давно и, походу, неизлечимо. В ее голубых, сияющих, будто два осколка утреннего неба, глазах заключено мое счастье и мой смысл. Да и вообще вся моя жизнь, которую я еще совсем недавно считал бестолковой. Теперь не считаю. Благодаря Стелле все по-другому. Я – другой. Способный на поступки, взрослеющий, честный.
Подлетаю к ней и, припечатав ее спиной к противоположной стене, сминаю поцелуем мягкие податливые губы. Погружаю язык в самую глубину ее влажного теплого рта, слизываю сладкие, пропитанные удовольствием стоны и глубоко вдыхаю аромат нашей страсти. Ловлю звезды от передоза феромонами и ее вкусом. Пропадаю в ней. Рассыпаюсь на тысячи вибрирующих микрочастиц.
Хочу касаться ее, дышать ею. Брать, поглощать, вновь и вновь доказывая, что она принадлежит мне. Только мне.