Страница 74 из 78
Глава 20. Весенний круг и запятая
Весенний круг в этом году был не праздником.
Не до плясок, не до бочонков. Но и не поминками. Что‑то третье.
Люди выходили во двор, смотрели на костёр и на башню одновременно. Как будто проверяли: оба ли ещё на месте.
Я чувствовал: именно сегодня Дом ждёт чего‑то вроде «итога». Даже если сам об этом не говорит.
— Что обычно делали на весенний круг? — спросил я у поварихи.
— Обычно, — буркнула она, помешивая похлёбку, — пели, жрали и делали вид, что зима закончилась.
Потом шли по домам и считали, кто не дожил.
— А в этом году? — уточнил я.
— В этом году, — вздохнула она, — будем считать, кто дожил.
Это была здравая мысль.
Совет собрали не за закрытыми дверями, а прямо в зале с распахнутыми створками. Чтобы было видно и людей во дворе, и костёр, и тряпки на стене.
На стол постелили чистую скатерть. Без договоров. Без протоколов. Только один, новый, чистый лист.
— Сегодня без повестки? — уточнил мастер.
— Повестка есть, — ответил я. — Одна строка: «что Дом считает своим итогом этой зимы».
— Выжили, — сразу сказал кто‑то с задних рядов.
— Маловато, — отозвался Кари. — Так можно каждый год подводить.
— Мы подписали договор, — заметил Таль.
— Вообще‑то это скорее начало, чем итог, — скривилась бордовая.
— Мы перестали тихо продавать людей, — сухо добавила повариха.
— Это пока, — мрачно заметил седой страж. — Дай бог, не начнём снова.
Гул пошёл по залу. Разные голоса, разные «итоги».
— Давайте так, — предложила Элия. — Каждый скажет своё. А потом посмотрим, что из этого останется на бумаге.
Она посмотрела на меня.
— Пишешь? — спросила.
— Всегда, — ответил я, перехватывая перо.
Первым поднялся Лотар.
Старый, уставший, но в этот момент — очень чёткий.
— Мой итог, — сказал он, — простой.
Я думал, что доживу до конца Дома. А дожил до того, что Дом не умер.
Он перевёл взгляд на людей. — Это не значит, что дальше будет легче. Это значит, что хотя бы умирать мы будем позже. И, возможно, не так глупо.
Я записал:
«Мы не умерли. И это — не случайность, а наша работа».
Потом встал мастер.
— Я, — сказал он, — вижу один итог: сейчас, когда ко мне в каменоломню приезжают волчьи сборщики, я могу тыкнуть их носом в бумагу. Раньше мог только в отбойник.
Он пожал плечами. — Иногда бумага бьёт больнее.
Записал:
«У нас появился инструмент, кроме мата и кулака».
Повариха:
— Итог такой, — сказала она. — Раньше, если кто‑то сверху решал, что «вот эту девку» можно отдать в счёт долга, я могла только плеваться в кастрюлю.
Теперь я могу выйти в зал и орать так, что это попадёт в протокол.
Она хмыкнула. — И да, я уже этим пользуюсь.
Записал:
«Голоса с кухни дошли до стола. И остались там».
Кари:
— Я вижу, — сказал он, — что на заставе теперь не только ждут, когда к нам придут, но и сами иногда идут и смотрят, кто там шастает у наших просек.
Он усмехнулся. — Это, может, и не итог. Но начало — точно.
Записал:
«Заставы перестали быть только щитами. Стали глазами».
Элленштейн, попросив кивком слова, добавил со своей стороны:
— Для нас итог такой: мы больше не делаем вид, что ваши проблемы — это ваша сугубо личная трагедия.
Он поднял бровь. — Потому что слишком ясно поняли, что завтра можем оказаться на вашем месте.
Он вздохнул. — Так что, считайте, у вас появился один сосед, который смотрит не только в свою миску.
Записал:
«Дом перестал быть одиноким в своей беде».
Марэн:
— Итог для храма, — сказал он, — в том, что у нас появилась бумага, на которой крупно написано: «вот что бывает, когда отпускаешь сильный Дом без повода и слабый Дом без правил».
Он развёл руками. — Нам теперь с этим жить. И вам — тоже.
Записал:
«Храм признал, что сам прошляпил часть пути. И согласился смотреть внимательнее».
Элия:
— Для меня, — сказала она, — итог в том, что я впервые сказала «нет» не только себе в подушку, но и вслух: волкам, короне, своим.
Она улыбнулась криво. — И не умерла.
Записал:
«Наследница перестала быть только фигурой на чужой доске».
Бордовая:
— Итог, — хмыкнула она, — в том, что мы, кажется, перестали надеяться на чудо. И начали надеяться на себя.
Она посмотрела на меня. — И на своего вредного домового.
Я пожал плечами и всё равно записал:
«Дом перестал ждать спасителя. И начал делать грязную работу сам».
Когда голоса иссякли, у меня был лист, исписанный кривыми фразами.
— И что теперь? — спросил Таль.
— Теперь, — сказал я, — надо это испортить.
Все замолчали.
— Потому что, если вы сейчас уйдёте отсюда с ощущением, что «мы такие молодцы, всё сделали» — через год мы проснёмся там же, где были, — спокойно объяснил я. — Надо, чтобы в этой красивой куче итогов было что‑то, что будет нас раздражать.
— Например? — прищурился мастер.
Я вздохнул и добавил внизу:
«Мы всё ещё зависим от чужой воли больше, чем от своей.
Мы всё ещё не умеем сами строить дороги, только отбиваться от чужих.
Мы всё ещё можем сорваться обратно в старые привычки — списками, молчанием, «я думал, так лучше».
И договор — не гарант, а только шанс».
Писал медленно, специально. Чтобы каждое слово резало.
Когда закончил, поднял лист.
— Это, — сказал я, — и есть итог. Полный.
— Немного гадко, — заметила повариха.
— Зато честно, — отозвался Кари.
— Зато годится в архив, — добавил Марэн.
Мы закрепили лист на стене. Не тряпку — бумагу, прямо под старыми фразами.
Кто‑то спросил:
— Это тоже для всех?
— Нет, — ответила Элия. — Это для нас.
— Для тех, кто здесь сейчас сидит и что‑то решает, — уточнил я. — Чтобы каждый раз, когда кому‑то из нас захочется сказать: «мы уже всё сделали, дальше само пойдёт» — на это смотрел.
После «итогов» был костёр.
Не праздничный — рабочий.
Жгли не «старый год» и «плохих духов». Жгли:
— старые, неиспользуемые бумаги с бессмысленными подписями типа «обязуемся обеспечить»;
— копии тех договоров, которые Нордвальды навешивали за эти годы без спроса;