Страница 73 из 78
Кари стукнул его разок. Не сильно. Для ясности.
— Я, — сказал он, — тот, кто не хочет, чтобы через год у нас снова стояли чужие кортежи и говорили: «смотрите, они ничего не поняли».
Он развернул мужиков. — Пошли. Тяжесть назад, на башню.
Разбор устроили публичный.
Не у позорного столба — у стола с договором.
Управляющего привели в зал. Кровь из носа уже остановили — никто не стремился делать из него мученика.
— Объясняй, — коротко сказал Лотар.
Тот дрожал. Но держался.
— Я думал… — начал он, и меня это уже начало раздражать, — что если мы покажем Нордвальдам, что готовы исполнять договор активно, они…
— Перестанут быть волками, — договорила за него бордовая. — Сколько вас здесь, любителей «угодить побольше»?
— В договоре нигде не сказано, — вмешался Марэн, — что вы обязаны гасить долги людьми. Наоборот: есть пункт, который это ограничивает. Ты его слышал. Ты стоял в зале.
— Я… плохо читаю, — пробормотал он. — Думал…
— Перестань думать за чужие жизни, если ты не умеешь читать, — устало сказал я. — Это опасно.
Я взял свиток, развернул его прямо ему под носом.
— Смотри, — показал строку. — Вот. «Работа по погашению долгов…» и так далее.
Я ткнул пальцем. — Здесь нет ни слова про «управляющий сам решает, кого отдать».
Ты начал строить старую схему в новом мире. Это и есть нарушение.
Лотар молчал. Смотрел на стол. Моложе он от этого не стал.
— Решение то же, что с южным, — сказала бордовая. — Снять. Пока это не стало системой.
На этот раз Лотар не медлил.
— Поддерживаю, — выдохнул он. — Записывай, Таль.
Я видел, как ему больно. Это были его люди. Старые. Свои. Но Дом выбрал — и теперь приходилось идти до конца.
— И ещё, — добавила Элия. — Публично.
Чтобы все знали: за попытку «продать по старинке» — вылетаешь. Не в яму. Но из тех, кто решает.
Это и был «показательный успех», которого я хотел.
Мы не просто прикрикнули. Мы:
— поймали нарушение;
— остановили;
— показали Домy, почему это нарушение;
— и наказали своего, а не только «чужих».
После этого слова про «бумагодушных» стали звучать чуть тише.
Люди увидели, как бумага кусает не только их, но и тех, кто привык кусать.
Вечером того же дня ко мне подошёл седой страж.
— Видел, — сказал он. — Правильно.
— Поздновато, — вздохнул я. — Но лучше, чем никогда.
Он кивнул на тряпки.
— Пора четвёртую, — заметил. — Про тех, кто свои же правила нарушает.
— Рано, — отмахнулся я. — Наберём ещё пары случаев — тогда повесим.
— Наберём, — мрачно сказал он. — В этом можешь не сомневаться.
Ночью, когда Дом затих, я сел в башне и впервые за долгое время почувствовал не только усталость, но и странное — опасное — чувство.
Гордыню.
Мы, маленький, сломанный Дом, заставили корону оставить в силе неудобные ей пункты.
Мы поймали своих, пытающихся вернуться к продаже людей.
Мы не дали Нордвальдам тихо соскользнуть в старые привычки под видом «исполнения договора».
Это было опасное чувство, потому что за ним почти всегда идёт по щам.