Дикая магия

Двое наемников угрюмо пялились на нескончаемую череду серых волн за бортом и размышляли о своей несчастной судьбе. Но если Мэм внутренне кляла себя за опоздание и недостаток интуиции в деле с похищением корабельщика, то Кноббера неожиданно посетило желание вернуться на тот маленький остров, на расстоянии одного дня пути к востоку от Галийских островов. На этом островке он оказался случайно, из-за неудачной стычки с пиратами. Солнце там светило изо дня в день, а прибрежные волны были того же мутного молочно-зеленого оттенка, что и камень на подвеске, которую он однажды сорвал со смертельно раненного воина-южанина в небольшой схватке у подножия Золотых гор, когда наемники оказались на проигравшей стороне и быстро поменяли свои убеждения на противоположные. Он повесил эту штуку себе на шею и подарил ее прежнему владельцу быструю смерть, которой тот не заслуживал. Таким образом этот камень стал его талисманом.

Иногда, когда он снимал его и изучал, Кноббер мог поклясться, что камень меняет цвета. Лежа на великолепном, сияющем берегу того островка, усыпанном поломанными ракушками — солнце жарило его спину, и рубашка высыхала жесткими складки, — он наблюдал, как отполированный камушек из серого прямо на глазах становится цвета морской волны…

Его вышвырнуло из воспоминаний, когда особенно высокая волна ударила в борт так сильно, что деревянная обшивка крякнула, судно вздрогнуло, затрещало, и этот треск неприятно отозвался у Кноббера в костях.

— Сур! Дай истрийскому капитану прекрасное эйранское судно, и он все равно, черт его побери, пустит его ко дну! Неужели они совсем ничего не понимают в мореплавании? Просто чудо, что мы еще не опрокинулись. Если бы мы были ближе к суше, я бы лично утопила эту бестолочь и взяла штурвал в свои руки!

Налетела еще одна волна. Мэм зарычала. Затем схватилась за планшир и снова в отчаянии перегнулась через него.

— Уф! Вот это да!

Толстяк Дого встал рядом с Кноббером, улыбаясь во весь рот. Его коротко остриженные пегие волосы торчали жесткими колтунами — частью из-за морской соли, частью оттого, что у них не было воды для мытья… Но Кноббер не мог вспомнить, когда Собачий Дух вообще мыл хоть какую-то часть себя, не говоря уже о таком пустяке, как волосы. Дого утверждал, что из-за мытья человек лишается важного слоя кожи, а поскольку она и так тонка, он едва ли может рисковать и терять ещё хоть чуточку.

— Что случилось, Мэм? Не то съела? Может, это тот вчерашний хогфиш? Как-то он пах не очень. Или, может, утрешний суп из крабов?

Звук рвоты усилился, а затем неожиданно оборвался. Мэм резко выпрямилась, сгребла толстяка за грудки и стала поднимать вверх, пока ноги его не оторвались от палубы.

— Почему бы тебе не пойти и не заняться чем-нибудь полезным, Собачий Дух?

Каждое ее слово сопровождалось встряской.

— Держись от меня подальше и не смей упоминать о еде в моем присутствии, иначе ты очень скоро познакомишься с акулами!

Когда она отпустила его, Дого быстро укрылся за спиной Кноббера.

— Меня послал за тобой Джоз, — выпалил он, — от Форента прилетела птичка.

— Сур меня побери, — вздохнул Кноббер и суеверно воздел руки к небу. — Как эти хреновы голуби находят одну-единственную лодочку посреди проклятого океана?

— Мне платят за то, что я воюю и ворую и не забиваю себе голову всякими лишними знаниями, — мрачно сказала Мэм. — Может, лучше спросить Дока? По мне, так следовало задушить того гадкого голубя, но Лазло клялся, что это его ручная птица. Помнишь, еще до того, как мы послали Руи Финко сообщение о нашей маленькой неудаче? Ручная птица, ха. Хоть у кого-нибудь когда-нибудь была ручная птица на корабле? Поджарили бы его, будь моя воля…

— У Сура, — перебил ее Дого.

— Что?

— У Сура был ворон, который везде следовал за ним.

Мэм угрюмо уставилась на толстяка.

— Заткнись, — сказала она.

— И что?

— Готовься запугивать этого проныру-капитана, если новости плохие. У него храбрости, как у мыши. Он такого про нас нарассказать может лорду…

— Я мог бы насадить его на вертел специально для тебя, Мэм, — весело добавил Собачий Дух из надежного укрытия за широкой спиной Кноббера. — Я мог бы проткнуть вертелом его горло, да так быстро, что он подумает, будто его муха укусила!

— Наверно, так думают женщины, с которыми ты спишь, коротыш. — Командирша приняла наигранно озадаченный вид и запищала неестественно высоким голосом: — Ой, мамочки, это маленький комарик побеспокоил мое укромное место, или меня только что посетил могучий Дого? — Мэм злобно глянула на толстяка. — Не смей сажать Лазло на вертел, ты, тупица, он ведет корабль. Мне нужно, чтобы его всего лишь запугали, и то если понадобится. Надо перейти реку, прежде чем мы перережем веревки, так?

А голубь тем временем устроился на рее над широким парусом и отказывался спускаться вниз.

Двое наемников — Джоз и Док — и пестрая толпа матросов из полудюжины истрийских провинций собрались под мачтой и таращились вверх. Невысокий, озабоченного вида человек в дорогой кожаной одежде велел забраться на мачту худому темнокожему мальчишке с Южных гор Империи, которого все называли Мартышкой (за его умение лазать и в честь легендарного существа Дальнего Запада). Однако мальчик возражал, и, с точки зрения Мэм, вполне разумно. Он говорил, что голубь испугается его и улетит, может быть, вообще покинет корабль. И что тогда делать? За это Мартышка получил от капитана удар по уху.

Джоз Медвежья Рука вздохнул и покачал головой. Эти люди были слишком несообразительны, что вызывало у него раздражение. Он отступил на пару шагов, вытащил что-то из-за спины, прицелился. Мгновением позже птица, трепыхаясь, упала на палубу. Посреди ошеломленной тишины, которая последовала за этим, Джоз подобрал камень (один из его самых любимых — отполированный морской водой, из белого кварца, тот, что он нашел на Огненных островах) и положил в мешочек. Потом подобрал безвольную тушку голубя, отвязал послание с его ноги и вручил Мэм.

Она развернула пергамент и посмотрела на чередования точек и тире.

— Это послание адресовано мне!

Истрийский капитан с яростным видом подскочил к ней, протянул руку и надменно щелкнул пальцами.