Сердце Молнии

Ещё он думал о своей сумке, изъятой при аресте — в ней была собрана вся его жизнь: пара памятных вещиц, ключ от старого дома, запасная рубашка, немного мусора и дневник. Оину стукнуло девятнадцать, когда он завёл его, озаглавив «Журналом Наблюдателя». Его только отчислили с третьего курса академии — тогда же он открыл для себя возможности теневой магии. С самых первых дней он скрупулёзно заносил в дневник всё, что узнавал о ней. Зарисовывал моры, которыми теневая «общалась» — те отличались от обычных, больше походя на хаотичные узоры, чем на чёткие знаки спящего языка. Также Оин не забывал фиксировать реакцию собственного тела на использование теневой. Записывал гипотезы относительно того, как она появилась и откуда. Тогда Оин думал, что делает нечто уникальное и важное для мира.

О его тайном увлечении дома узнали не сразу. Дэш был в ярости, застукав его с пузырьком теневой. «Я вытаскивал тебя не за тем, чтобы ты уничтожил себя, называя это свободой!» Их спор тогда чуть не перерос в драку. В тот же вечер Оин решил, что с него хватит. Хватит жить по чужим правилам. Он собирал вещи под слёзные уговоры Несс остаться, — на тот момент она ещё жила с ними, — и покинул дом дяди. Посчитав, что теперь-то у него будут развязаны руки. Он собирался с головой уйти в изучение теневой. Но столкнулся простой дилеммой: как оплачивать жизнь, продолжая занятия в академии, где проходил его второй по счёту третий курс? Пришлось чем-то жертвовать. Так Оин окончательно бросил учёбу, отнимающую время, и стал полноценным Теневым.

Обидно будет потерять пять лет наблюдений. Наверняка тюремщики уже сожгли дневник. Смешно, думал Оин, переживать о бумаге, сидя за решёткой, но он не мог выбросить это из головы. Надо было передать записи, хоть кому-то. Ему самому они вряд ли пригодятся в Том мире…

Мысли о скорой смерти всё же настигли Оина. Набросились ночью подобно стае оголодавших гуртогов и затопили разум страхом.

Оин зря ждал смирения. Пять дней — слишком мало, чтобы всё осознать и подготовиться. Одно дело погибнуть внезапно, став чьей-то добычей или жертвой случая в тёмном переулке. Другое — мариноваться в собственном бессилии и ужасе. Оин не боялся боли или даже самой смерти, ни того, что после. Разве не к этому всё вело? Боль пройдёт с наступлением вечной тьмы. Но сам момент перехода. Что он почувствует в тот миг, когда под ногами рухнет последняя опора? Резкий провал, холодный и бесповоротный, или долгий, мучительный разрыв, вытягивающий жизнь по капле?

Во рту пересохло, слюна стала вязкой и горькой, Оин задышал часто и поверхностно, чтобы сдержать тошноту. Казалось, он уже слышит скрип эшафота. В голове включился обратный отсчёт. Все умирают. Каждый день. Каждый миг. Уже или однажды. Уговаривал себя Оин. Он просто станет одним из бесконечного множества. Ни первым, ни последним…

«Всё будет хорошо…»

Он дёрнулся. Понял, что задремал. Сердце неприятно колотилось в груди от нахлынувшего старого видения.

Это просто кошмар.

Хотел бы Оин, чтобы остальное также осталось в дурном сновидении: сгоревший амбар, и суд, и приговор. Но реальность быстро настигла его вкусом страха на языке. Тюрьма звучала, как глубокий колодец, наполненный отчаянным шёпотом и скрипом заржавевших петель.

Оин подвигал плечом. Левая рука, прикованная к стене, затекла и онемела, повиснув, словно чужая. Как бы не лишиться и её. Он и так ощущал себя сломанным и помятым, как секстант без возможности заменить детали.

Оин приподнялся, насколько позволяла скоба на стене, и принялся энергично шевелить рукой, чтобы разогнать кровь. Холод каменной клетки, будто живой, без спроса забирался под одежду, проникал в самые кости. Ноги в ботинках отсырели, кожа стянулась и ныла. От терзавшего голода Оин не мог согреться. Заключённых толком не кормили, не считая пары чёрствых кусков хлеба на день. Зато воды не жалели, чтобы заливать голод, всякий раз, как тот принимался резать желудок. Это обернулось для Оина неожиданной выгодой, позволив ему вынудить стражника, сменить его настенные оковы на обычные кандалы, что давало ему редкую роскошь самостоятельно ходить в угол справлять нужду. Протяжная боль в плече ещё долго отвлекала от мрачных мыслей и вони, доносящейся из отхожей дыры, что делала воздух в камере отравленным.

Помимо прочего, обстановку усугубляли крысы. Непуганые твари выждали, пока какой-нибудь бедолага заснёт, чтобы цапнуть его за нос. По этажу то и дело разносились их крики и резкая брань далирца, сильно приглянувшегося грызунам. Крыса, что посещала Оина, на счастье, брезговала им. За это он прозвал её Вимзи.

С приходом ночи беспокойство меняло форму.

Оина пугала не тьма камеры, а та, что застилала мысли. В условиях заточения она чувствовала себя более, чем вольготно. Тьма проступала сквозь реальность, как плесень через извёстку, и обволакивала, утяжеляя каждый вдох. Оин решительно отвергал её настойчивые объятия. Не потому, что был силён, просто он знал, куда та хочет затянуть его. В Пропасть.

Впервые он ощутил её около года назад, словно разлом, поразивший его изнутри. Оин решил, это последствия травмы после столкновения с Вергу́лом в Мунране и сразу обратился к целителю — не абы какому, а лучшему в Пеоне. Тот долго осматривал его с умным видом и, не выявив никаких болезней, заключил, что дело в некоем душевном изъяне. После чего прописал пить ромашковый отвар. Перетерпев ещё какое-то время, Оин понял, что единственное по-настоящему действенное средство от этой щемящей внутренней пустоты — теневая. Достаточно капли-другой, чтобы Пропасть захлопнулась. Теперь он задумался: изъян в его душе был изначально или появился благодаря теневой? Все кому не лень твердили ему о пагубном влиянии скверны. Что, если они не были так уж неправы? Оин подумал, что не знает ни одного Теневого с солидным стажем и в возрасте, у кого мог бы спросить совета. Таких просто не было.

Теперь, когда привычного лекарства не оказалось под рукой, «трещина» в груди снова раскрылась, как изнуряющая рана, и ныла. Да с такой силой, что Оин начал подумывать не позволить ли тьме сделать то, зачем она являлась к нему каждую ночь. Пусть его сознание растворится в бездне. А потом несколько страшных минут в петле и… всё.

Перед глазами вдруг возникло лицо Несс. Она придёт на его казнь. Эта мысль ужаснула Оина сильнее представления о собственной смерти. Несс не заслужила такого: видеть, как его крутит на верёвке в посмертной судороге — это до конца жизни поселится в её кошмарах.