Сердце Молнии

Оин сидел неподвижно, пока всё внутри сжималось в невыносимый, беззвучный крик.

Поторопился.

Он стиснул рубашку на груди, задыхаясь.

Рэйна никогда его не простит.

Очередным утром Рюна, как повелось, поставила на стол перед ним тарелку горячей каши с травами и кусок хлеба.

Оину не хотелось видеть её и то, как она силой кусает губы и щёку, чтобы не расплакаться при нём. Потому он игнорировал её присутствие. Она сама придумала себе это наказание — день за днём возвращаться к человеку, которого надеялась скормить Древу. Он не собирался облегчать её вину. Пусть душит её.

Но от тёплого запаха еды живот резануло голодом. Прошло немало дней с тех пор, как он в последний раз ел по-настоящему. Лихорадка унялась, забрав все силы.

Оин медленно переместился к столу, сев на мягкий войлочный настилок, и взял ложку.

Рюна не стала маячить у него перед глазами и занялась сменой постели.

Оин ел, слушая её шуршание за своей спиной. У него было время подумать, что сказать Рюне, чтобы она поняла, во что обошлось ему её желание доказать свою самостоятельность. Чтобы ей было так же больно или даже больнее, чем ему. Он много представлял, как скажет ей все эти острые и неприятные слова, а она прокусит себе щёку, так и не сдержав слёз…

Слова уже подступили к горлу, подперев ком каши. Но Оин вдруг передумал произносить их. Не смог излить злость на глупую шестнадцатилетнюю девчонку. Слишком хорошо мог понять её отчаянное желание спасти семью.

По-настоящему виновен был лишь один человек. Фиел.

Надо было убить его. Оин жалел, что не сделал этого. Он и впрямь поторопился шагнуть к Древу, опасаясь, как бы его не остановили, не дав завершить задуманное…

Но толку было сейчас размышлять об этом. Всё, что он мог, — местать, чтобы на голову сиенитового ублюдка обрушилась скала.

Он отодвинул тарелку, не доев и половины порции, рассчитанной на здорового воина.

Рюна потянулась за ней, чтобы убрать. Правый рукав её накидки задрался и открыл свежий ожог на запястье.

— Что с рукой? — Он не собирался разговаривать с ней, вопрос сорвался как-то сам.

— Рэйна, — коротко ответила она. — Вчера мне показалось, что мы можем поговорить. Зря только сунулась к ней. Ну и вот.

Она задрала рукав повыше, демонстрируя ветвистый красный след от молнии, от запястья до локтя. Оин скользнул по нему взглядом, не испытав жалости, но внутри всё же что-то неприятно дрогнуло.

— Сай тоже сердится на меня, — сказала Рюна. — Тогда у Древа он пытался предупредить тебя насчёт Иш’Дана.

— Он твой мэйнар. Отойдёт.

— Конечно. — Она кивнула. — Он принимает причину моего поступка. А вот сестра…

— Тоже поймёт. Не сейчас. Но, может, однажды.

Рюна тронула ожог на руке и мотнула головой:

— Моя сестра не из тех, кто легко прощает…

Оин будто ошпарили изнутри.

— Я помню, какая она, — резко отозвался он. — Это ты видишь только то, что она показывает. А я в самом деле знаю, как много в ней любви. Но ещё больше тревоги.

Сказав, он вдруг и сам вцепился в эту мысль, как за единственную уцелевшую балку после обрушения дома. Пусть теперь Рэйна была для него тишиной, но он помнил то, о чём говорил — тот всепоглощающий океан внутри неё, в котором хотелось раствориться без остатка. Разве могло всё это разом исчезнуть?

Ей тоже нужно время, чтобы принять причину его поступка.

Оин решил, что больше не станет терзаться, дождётся встречи и сам обо всём спросит у неё. Но для этого ему придётся пережить остаток заточения. И суд.

Днём, помимо еды, Рюна принесла его сумку, найденную в закромах мельницы.

— Тебе нужно что-нибудь ещё? — спросила она.

Он мотнул головой. Но тут же одумался.

— Будет неплохо, если раздобудешь мне бумагу, перо и чернила. И тригорский разговорник. Полагаю, такой найдётся?

Оин подумал: пялиться на страницы приятнее, чем коротать время, упиваясь жалостью к себе. Поручение заметно оживило Рюну. И вскоре на столе перед ним лежали все предметы из скромного списка. Прежде чем отпустить её, он решился на ещё одну просьбу.

Он хотел помыться.

Вечером тишина впустила в комнату двух работников — кого-то из Гроз — они занесли внутрь объёмную кадку, быстро натаскали в неё воды, подогрели. Всё то время, что они суетились, барьер был ослаблен. Оин поглядывал в сторону выхода, одолеваемый желанием сбежать. И то ради одного — встречи с Рэйной. Но не решился, понимая, что ему и шага не дадут сделать в её направлении. А ещё чувствовал, что ему самому пока недостаёт духа, чтобы посмотреть ей в глаза.

Сай задвинул дверную створку, чтобы Оин мог помыться без стеснений. Та оставалась распахнутой, даже ночью.

Вода чудесным образом сняла с тела тяжесть. Но свежий шрам на груди заныл так, будто с него только что содрали кожу. Оин быстро помылся. Побрился тоже сам: Сай недоверчиво, но передал ему лезвие. За время, прошедшее с тех пор, как Оин покинул дом, лицо его успело обрасти жёсткой светлой щетиной. Рука с лезвием двигалась медленно, непривычно осторожно, будто ему приходилось тщательно согласовывать каждое движение с самим собой. Он вдруг понял, что дверь держали открытой не ради предотвращения побега, а из других опасений.

Отняв лезвие от лица, он долго смотрел на него, напоминая себе, что через несколько дней его ждёт важная встреча.

Так уж сложилось, что разум его плохо замечал хорошие исходы, будто счастье — это что-то не для него. Раньше это чувство заглушала теневая. Теперь он должен был справиться сам.

Тебе указывают прямо на выход, а ты не видишь…

Так он сказал Рэйне на крыше ратуши. Но что, если Трибоги испытывали вовсе не её?

Его.

Покончив с мытьём, он зябко обмотался простынёй и толкнул дверную створку. Та откатилась почти бесшумно. На пороге уже стоял Сай со стопкой чистой одежды. Его взгляд скользнул по Оину — тот не сразу понял, на что парень так уставился. Но быстро сообразил: на шрам и обрубок руки.

Сай пихнул ему стопку одежды, развернулся и быстро ушёл.

— Понимаю, дружище, — пробормотал Оин, отходя от двери, — зрелище так себе.

Он принялся разбирать принесённые вещи, пытаясь понять, что за чем следует надевать. Сначала тонкая нательная рубаха. Затем свободные штаны — они оказались гораздо удобнее его привычных плотных. И рин-тара сверху, с которой пришлось повозиться, прежде чем он понял, где у неё перед, а где спина.