Страница 96 из 99
— Тебя тоже дописали, — сказал Молотов.
— Редактор понял правильно.
— Тогда зачем твоя резолюция?
Каганович повернулся к Орлову.
— Страна должна получить политический вывод. Иначе завтра в райкомах решат, что бывшие оппозиционеры снова неприкосновенны.
— А сейчас они решат, что можно продолжать прежнее под другим заголовком.
— Ты сам оставил проверки конкретных связей.
— Связей, а не происхождения человека.
— Для партийного работника происхождение связи имеет значение.
По журналу звонков нашли секретаря аппарата Кагановича. Он передал редакции старую формулу из ноябрьской заготовки, потому что новую счёл «политически пустой».
— Кто разрешил ему улучшать решение? — спросил Орлов.
— Формально никто, — ответил Каганович. — Но он двенадцать лет работает с партийными текстами.
— Теперь будет их читать. Из отдела убрать.
— За одну фразу?
— За подпись, которой не было.
Каганович передал три областные телеграммы. Одни решили, что бывших оппозиционеров простили, другие увидели отступление партии, третьи требовали задержать людей, назвавших сообщение о Кирове уступкой врагам.
— Одной юридической формулой страну не удерживают, — сказал Каганович. — Назови курс.
— Курс тот же. За разговор не арестовывать. За ложь в деле отвечать. За поддельный приказ отвечать. За оружие без разрешения отвечать. За убийство отвечать.
— Это перечень, а не курс.
— Пока перечень безопаснее лозунга.
— Лозунг всё равно появится, — сказал Каганович. — Если не дашь его ты, дадут внизу.
— Тогда узнаем фамилию автора.
— Подготовь проект. Одну страницу. Без слов «усилить», «углубить» и «беспощадно», если после них не указано действие. Завтра обсудим.
Каганович забрал газету, но Орлов попросил оставить экземпляр. На полях рядом с добавленной строкой Поскрёбышев записал фамилии редактора, секретаря и человека, который принял звонок.
После полудня врач дважды измерил давление и потребовал отменить вечерние доклады. Поскрёбышев напомнил, что по утренним освобождениям ждут решения.
— За три часа человека можно снова посадить, — сказал Орлов.
— А за ещё одну ночь без сна можно потерять того, чьей подписи они ждут, — ответил врач.
Молотов проводил его и вернулся. Сел напротив.
— За десять дней ты изменил порядок по одному делу, поссорил Ягоду с прокуратурой, Кагановича — с его собственным аппаратом, Чудова — со Ждановым, а Ворошилова — с особым отделом. Теперь каждый из них считает, что второй должен исчезнуть первым.
— Они и раньше так считали.
— Раньше они знали, кого выберешь ты.
— Теперь придётся приносить доказательства.
— Или доказательства твоей болезни.
Орлов не ответил. Врач уже рассказал Молотову о провалах памяти. Скрывать это второй раз было бессмысленно.
— Сегодня утром я не сразу вспомнил фамилию Фёдорова, — сказал он. — Поскрёбышев подсказал.
— Ты видел её первый раз ночью.
— Настоящий Сталин запомнил бы.
— Настоящий Сталин тоже забывает. Только никто не знает, что именно.
Молотов произнёс это без улыбки.
— Я могу закрыть кабинет на три часа, — продолжил он. — Но если ты не выйдешь вечером, Каганович решит, что добился своего. Ягода пришлёт доклад через меня. Ворошилов оставит неприятный вопрос до завтра. К утру у тебя будет меньше здоровья и больше чужих решений.
— Что предлагаешь?
— Спать два часа. Потом принять только тех, кто принесёт бумагу с подписью.
— А ты?
— Я принесу две.
Орлов лёг в 13:16. Поскрёбышев закрыл дверь и поставил на столик часы. В комнате оставили телефон без звонка: дежурный должен был соединять только по слову Молотова.
Проснулся Орлов сам. Часы показывали 15:03. Первые несколько секунд он не понял, в какой комнате находится. На стуле висел сталинский китель, под ним стояли сапоги. На подоконнике лежала пачка «Герцеговины Флор», хотя он не курил ни в прошлой жизни, ни здесь.
Он назвал вслух дату.
— Одиннадцатое декабря тысяча девятьсот тридцать четвёртого года.
За дверью Поскрёбышев сразу ответил:
— Пятнадцать часов четыре минуты.
— Кто приходил?
— Молотов дважды. Ворошилов один раз. Из Наркомата обороны доставили стенограмму. Особый отдел прислал свой экземпляр отдельно.
— Разница есть?
— Поэтому Ворошилов и вернулся.
На столе лежали две папки одинакового серого цвета. У одной в углу стоял штамп Наркомата обороны, у другой — номер секретно-политического отдела НКВД. Название совпадало: «О состоянии боевой подготовки РККА и задачах на 1935 год».
Ворошилов вошёл вместе с начальником секретариата Военного совета. Ягода прибыл через пять минут и привёл начальника Особого отдела Гая. Военного прокурора вызвал Молотов; Вышинский пришёл вместе с ним.
— Сначала первая разница, — сказал Орлов.
Начальник секретариата раскрыл стенограмму. В утреннем выступлении командира механизированного корпуса было сказано: «В частях боятся докладывать об авариях, потому что поломку машины связывают с вредительством раньше осмотра».
В экземпляре особого отдела фраза выглядела иначе: «В частях распространяются разговоры о мнимом вредительстве и недоверии к политической оценке аварий».
— Это сокращённая сводка, — объяснил Гай. — Мы фиксируем политическое содержание.
— Содержание стало обратным, — сказал Ворошилов. — Командир жаловался, что каждую поломку называют вредительством. У тебя он жалуется, что вредительству не верят.
— Он сказал и другое.
— Где?
Гай показал страницу. Командир действительно упомянул, что отдельные техники отвергают возможность диверсии. Но это было через двадцать минут, в ответ на вопрос из зала.
— Значит, соединены две реплики, — сказал Вышинский.
— Для краткости.
— Чья фамилия стоит под краткостью?
Под сводкой расписался помощник Гая. Гай поставил визу, не сверяя с полной стенограммой. Ягода потребовал не превращать рабочую обработку выступлений в уголовный протокол.
— Тогда зачем второй экземпляр направили товарищу Сталину? — спросил Молотов.
— Для политической информации.
— В нём уже выделены фамилии, — сказал Ворошилов.