Страница 71 из 99
— Армейская отмена уйдёт отдельно, — сказал Орлов. — От имени Наркомата обороны. В ней не будет ни амнистии, ни новой чистки. Первая телеграмма не является основанием для снятия, ареста или перевода командира. Если есть другое основание, его предъявляют по обычному порядку.
— Какому обычному? — спросил Ворошилов. — Генрих говорит, что номер дела — обычный порядок. Я говорю, что командир должен сдать часть. У нас два обычных порядка.
— Тогда на сутки будет один. Арест командира — письменное требование особого отдела и отметка военного прокурора. Снятие с должности — твоя подпись или подпись уполномоченного тобой заместителя. Если угроза немедленная, особый отдел ограничивает доступ и в течение шести часов приносит основание обоим.
— А если командир в полку за двести вёрст от прокурора?
— Телеграф есть.
— В штабе есть. В полку может не быть связи ночью.
— Тогда действует командир дивизии и оставляет свою фамилию в журнале.
Ворошилов написал последнюю фразу на карте, между Минском и Борисовом.
— Сутки?
— До отдельного решения. Первую проверку через сутки.
— Подпишешь сам?
— Подпишу вместе с тобой.
— Тогда пойдёт.
Ягода попросил внести особое мнение: порядок не должен распространяться на задержание с поличным, побег, уничтожение документов и вооружённое сопротивление.
— Внесите, — сказал Орлов. — И определите, что считается поличным. Старую анкету в кармане поличным не считать.
Поскрёбышев начал проект. Ворошилов диктовал военные должности, Ягода — исключения. На слове «перевод» они снова остановились.
— Если я перевожу командира в другой округ, особый отдел должен разрешать? — спросил Ворошилов.
— Если перевод мешает наблюдению — да.
— Тогда ты командуешь назначениями.
— Я не могу вести разработку за эшелоном по всей стране.
— А я не буду держать человека в дивизии, чтобы тебе было удобно за ним смотреть.
Орлов велел записать: перевод не запрещается, но особый отдел получает маршрут и срок убытия после решения, а не до него. Ягода потребовал хотя бы двенадцать часов до отправки. Ворошилов дал шесть. Сошлись на восьми.
— Восемь часов, — повторил Молотов. — Через неделю они станут восемью днями.
— Через сутки проверим первый случай, — сказал Орлов.
— Он уже есть, — ответил Ворошилов.
Он достал третий документ. Командиру стрелкового полка из списка приказали прибыть в окружной штаб «для уточнения анкеты». Приказ подписал начальник управления по начальствующему составу округа. Внизу другим карандашом стояло: «По прибытии передать ОО».
— Командир выехал? — спросил Орлов.
— В 16:40. С двумя сопровождающими. Полк принял начальник штаба.
— Где он сейчас?
— Поезд должен пройти Оршу после полуночи.
— Особый отдел считает его задержанным? — спросил Вышинский.
— Нет, — сказал Ягода. — Он следует по служебному вызову.
— Может выйти на станции?
— Сопровождающие обязаны доставить.
— Значит, не может.
— Военнослужащий вообще не может самовольно выйти из поезда, — сказал Ворошилов. — Этим и воспользовались.
Орлов велел соединить с начальником штаба округа. Связь обещали через двадцать минут. Пока ждали, Ворошилов прочитал проект отмены и зачеркнул слово «гарантируется».
— Армия ничего не гарантирует, — сказал он. — Она приказывает и отвечает.
— Кто отвечает за этого командира? — спросил Орлов.
— Сейчас — я. Потому и пришёл.
Каганович усмехнулся:
— Когда командир окажется врагом, ты скажешь то же?
— Скажу, что привёз его живым и сдал по бумаге. А не потерял между анкетой и вагоном.
Прямой провод дали в 23:18. Начальник штаба округа подтвердил вызов, но не знал о помете особого отдела.
— Кто дал сопровождающих? — спросил Ворошилов.
— Начальник управления по начальствующему составу.
— Из военных?
— Один из комендатуры штаба, второй — сотрудник особого отдела.
— Командиру объявили, что он задержан?
— Нет.
— Тогда на станции Орша сотрудник особого отдела выходит из вагона. Командир следует в Москву по моему вызову. Встречает его представитель военной прокуратуры.
Начальник штаба спросил, возвращать ли его в полк.
— В Москву, — сказал Орлов. — Сначала выясним, кто поставил помету и на каком основании.
— Товарищ Сталин, полк завтра выходит на учения.
— Начальник штаба полка принимает командование до возвращения. В журнале указать причину: вызов наркома обороны. Не политическое отстранение.
Ворошилов дописал номер поезда и время разговора. Когда связь закончилась, он протянул запись Поскрёбышеву.
— Зарегистрируй у себя. У меня копия останется.
— Уже учишься, — сказал Каганович.
— У тебя.
Первый ответ особого отдела пришёл после полуночи. У командира полка было не пять дел, а одно наблюдательное производство, заведённое в 1928 году. Последняя запись датировалась мартом 1931-го: на встрече выпускников он говорил, что командиров оценивают по анкетам чаще, чем по учениям. Осведомитель добавил: «высказывание встретило молчаливое одобрение».
— Это всё? — спросил Ворошилов.
Ягода дочитал справку.
— В деле ещё семь донесений.
— После тридцать первого?
— Нет.
— Тогда почему крест появился сегодня?
— Потому что телеграмма потребовала поднять бывших оппозиционеров на ответственных участках.
— Он не состоял в оппозиции.
— Его брат исключался за троцкизм.
— Брат где?
— Умер в 1930 году.
Ворошилов сложил справку пополам и тут же развернул обратно.
— Я этого командира знаю. На манёврах он две роты положил бы, если бы командующий не остановил атаку. Характер дурной, учится медленно, с начальством спорит. За это могу снять сам. За мёртвого брата не сниму.
— Ты его защищаешь, потому что знаешь, — сказал Каганович.
— Я его не защищаю. Я перечислил, за что его можно снять. Генрих принёс другое.
Орлов попросил справки по оставшимся четырём крестам. Ягода согласился к утру и добавил, что в Москве всё равно придётся допросить прибывающего командира.
— Военный прокурор спросит, — сказал Орлов. — Особый отдел присутствует. Первый вопрос: кто сообщил ему о вызове до получения приказа.
— Почему именно это?
— Потому что два сопровождающих уже ждали.
Ягода посмотрел на Ворошилова.