Страница 63 из 99
Орджоникидзе придвинул к себе чистый лист. Проект писал помощник Молотова. Через час его должны были передать по трём адресам: в Совнарком, Наркомтяжпром и организационно-инструкторский отдел ЦК.
В организационно-инструкторском отделе ещё лежало вчерашнее указание Кагановича: собрать сведения о бывших активных оппозиционерах на ответственных местах. Слово «собрать» было подчёркнуто синим карандашом. Начальник сектора Шапиро прочитал принесённый проект о снятии специалистов и положил его рядом.
— Это вместо нашего? — спросил дежурный инструктор.
— Это про заводы.
— Наше тоже про заводы.
— Наше про людей.
Инструктор посмотрел на часы. До закрытия шифровальной оставалось сорок минут. Из Ленинграда уже дважды спрашивали, как поступать с бывшими оппозиционерами на транспорте. Западный обком просил не справку, а распоряжение.
— Если мы сейчас разошлём только сбор сведений, утром скажут, что отдел проспал после убийства.
— А если разошлём приказ снимать, утром его отменят этим проектом.
Шапиро перелистал принесённые листы. Там было написано: «При отсутствии непосредственной угрозы отстранение производить после назначения замены». Ни слова об арестах. Ни слова о бывших оппозиционерах.
— Не снимать, — сказал он. — Выявлять и изолировать от участков, где можно сорвать транспорт, связь и производство.
— Изолировать — это как?
— На местах разберутся.
Инструктор не сел.
— Под чьей подписью?
— Шифром отдела. Утром Лазарь Моисеевич подпишет экземпляр.
— Он велел рассылать?
— Он велел не ждать, пока бывшие оппозиционеры соберутся сами.
Это была не та фраза, которую Каганович оставил на бумаге. Шапиро помнил её со вчерашнего совещания и теперь произнёс тише, чем всё остальное.
Инструктор взял лист, но не ушёл.
— Напишите на проекте: «в шифр».
— Некогда.
— Тогда позвоните дежурному приёмной.
— Ты хочешь сохранить себя или отдел?
— Журнал.
Шапиро вырвал из блокнота полоску бумаги, написал: «В девять областей. Срочно», поставил букву «Ш» и прижал полоску скрепкой. Фамилии не было. В 22:18 лист отнесли в шифровальную. Там потребовали номер. Номер взяли из ряда справочных телеграмм, потому что распорядительный ряд на декабрь ещё не открыли.
В 22:35 первый адрес подтвердил приём.
Проект Орджоникидзе в этот отдел принесли в 22:47. Дежурный инструктор прочитал его и спросил, отзывать ли телеграмму. Шапиро посмотрел на единственную букву под своей запиской.
— Утром покажем оба документа.
Он положил проект нового порядка поверх журнала отправки.
На следующее утро в турбинном цехе заместитель начальника участка снял с себя ответственность за пуск. Директор потребовал вызвать отстранённого инженера из кабинета парткома. Секретарь отказал.
— Он отстранён до решения райкома.
— Райком не принимает ротор.
— Завод принимает.
— Тогда подпишите сами.
— Подпишу, когда инженер скажет, что ротор годен.
— Он уже сказал.
— Он сказал до того, как вы дописали в журнале.
Секретарь парткома положил руку на трубку.
— Вы мне угрожаете?
— Я вам звоню. Угрожать будет ротор, если его разнесёт.
Директор положил трубку и велел начальнику охраны привести инженера. Тот пришёл без ремня и шнурков: охрана уже готовила его к передаче в районное управление НКВД.
— Ротор пускать можно? — спросил директор.
— После устранения биения. Я написал сколько.
— Вы остаётесь до пуска. После передадите дела заместителю.
— Он не подпишет.
— Тогда останетесь, пока не найду того, кто подпишет.
— А райком?
— Райком ротор не примет.
Инженер попросил вернуть ремень. Охрана отдала. Шнурки нашли не сразу: их уже внесли в опись для передачи.
Он сел у журнала, прочитал свою ночную запись и поправку парткома. Потом потребовал микрометр. Инструмент остался в запертом шкафу его участка. Ключ лежал в пакете с личными вещами.
— Вскрывайте, — сказал директор.
Начальник охраны отказался. На пакете стояли две подписи, второй подписавший уехал в районное управление.
— Тогда принесите другой микрометр.
— Другой на втором пролёте.
— Он после ремонта, — сказал инженер. — Им нельзя принимать вал.
Секретарь парткома наблюдал от двери.
— Вы нарочно задерживаете пуск.
Инженер посмотрел на него.
— Я мог задержать его ночью. Тогда у меня были шнурки.
Директор вызвал прокурора района. Тот приехал через двадцать семь минут, осмотрел сургуч и разрешил вскрыть пакет в его присутствии. Внутри оказались ремень, шнурки, ключи, записная книжка и сложенная вчетверо фотография двух мальчиков у саней. Прокурор потребовал записать каждый предмет заново.
— Фотографию тоже? — спросил охранник.
— Особенно фотографию. Иначе вечером скажут, что в ней был план завода.
Инженер забрал только ключ. У ротора он трижды промерил зазор, велел снять крышку подшипника и показал заместителю тонкую блестящую полосу на баббите.
— Если бы пустили ночью, грелся бы через час.
— А вы написали «годен», — сказал секретарь.
— После устранения биения. Это не украшение к слову «годен».
Заместитель вытер ладонь о халат.
— Я этого не видел.
— Потому и не подписал. Правильно сделал.
Инженер велел подать масло другой вязкости и снова проверил вал. Директор не торопил. За стеной ждали две бригады монтажников: без ротора их не отправляли на объект, а за простой уже вычитали из премии. Бригадир дважды заглядывал в пролёт и оба раза молча уходил.
В 10:18 инженер и директор подписали пуск. Секретарь парткома прислал письменное возражение. Его прикололи к сменному журналу.
Бригадир потребовал справку о простое. Директор написал: «Задержка приёмки ввиду отсутствия лица, имеющего право подписи». Секретарь парткома вернул справку и предложил заменить «отсутствие» на «проверку политической благонадёжности».
— Рабочим что читать? — спросил бригадир. — Политику или часы?
— Выбирайте выражения.
— Я выбрал. С восьми вечера до десяти утра. Четырнадцать часов.
Он унёс неподписанную справку в расчётную контору. Через полчаса контора отказалась считать простой заводским: причиной значилось решение парткома. Партком тоже не принял часы на себя. Четырнадцать часов остались без хозяина.