Страница 56 из 99
Проект приняли. Поскрёбышев зарегистрировал особое мнение Кагановича: прежняя принадлежность к активной оппозиции должна учитываться при кадровой оценке даже без уголовного обвинения. Молотов потребовал приложить заводскую сводку как пример неправильного исполнения. Орджоникидзе позвонил директору завода прямо из кабинета и велел вернуть Баженова после прокурорской проверки.
Ягода доложил о первом допросе Медведя. Про телефонный журнал сказал, что подлинник получен, второй экземпляр утрачен при нарушении маршрута. Фамилию Агранова в копировальной книге он не назвал.
— Где стенографистка? — спросил Орлов.
— В Смольном.
— Домой отпустили?
— После проверки записи.
— Ребёнка нашли?
Ягода поднял глаза.
— Какого ребёнка?
— Она просила позвонить домой. Проверь, кто сообщил семье и во сколько.
— Это относится к убийству Кирова?
— Это относится к человеку, которого вы удерживали без постановления.
Ягода записал.
— По Медведю есть признание провала охраны и прежних нарушений.
— Есть протокол. Признание будет после его подписи на всех листах.
— Он подписал первый.
— Остальные?
— Допрос продолжится.
Каганович закрыл свою папку.
— Пока вы спорите о листах, Николаев уже назвал людей. Дайте следствию работать.
— Оно работает, — сказал Молотов. — И теряет машины с документами.
Совещание закончилось в 14:25. Каганович ушёл первым. Ворошилов задержался с Ягодой у карты охраны Кремля. Орджоникидзе потребовал от Поскрёбышева копию решения по заводским кадрам.
Орлов вызвал Молотова в малую комнату.
Врач уже ждал там. Осмотр прошёл без фельдшера. Молотов сидел у окна и не вмешивался. Орлов назвал лекарство по записи, не скрывая, что прочитал карточку утром. Давление снова измерили на обеих руках. Врач попросил повторить три слова, затем отвлёк вопросами о дате и поезде. Через пять минут Орлов повторил все три.
— Память сохранена, — сказал врач. — Отдельные пропуски требуют наблюдения.
— Работать могу?
— Сегодня — до девяти. Ночью спать. Завтра осмотр.
— В Ленинград?
— Не сегодня.
Молотов согласился раньше Орлова.
Когда врач ушёл, Орлов спросил:
— Проверку закончил?
— Нет.
— Что ещё?
— Посмотрю, как ты вспомнишь людей, которых нельзя поднять по бумаге.
— Например?
— Например, твою дочь.
Орлов не успел ответить. Поскрёбышев вошёл без стука. В руках у него было сообщение из Смоленской области.
Беляева нашли на железнодорожной насыпи в четырёх километрах от поста. Он был жив. Удар по затылку, сломаны два ребра, документы отсутствовали. В кармане остался обрывок расписки об освобождении с номером областного распоряжения.
Номер совпадал с распоряжением о его первоначальном задержании.
— Кто оформлял? — спросил Орлов.
— Дежурный управления. Он утверждает, что бланк заполнил по указанию секретаря обкома.
— Того самого, который ссылался на аппарат ЦК?
— Да.
Молотов взял лист.
— Каганович утром говорил с областями?
Поскрёбышев открыл журнал междугородных соединений.
— С этой областью — нет.
— Кто говорил из его аппарата?
— Официальных заказов нет.
Орлов велел соединить с районным прокурором, который находился у Беляева в больнице. Разговор дали через двенадцать минут. Прокурор сообщил: Беляев пришёл в сознание и назвал человека, сидевшего рядом с водителем легковой машины.
— Фамилию знает?
— Нет. Видел один раз на областном совещании. Тот представлялся работником ЦК.
— Что спрашивал?
— Почему Беляев отказался подписать показания о подпольной группе. Потом предложил вернуться домой и молчать. Когда Беляев потребовал вернуть документы, его ударили.
— Опознать сможет?
— Говорит, сможет.
— Охрана у палаты чья?
— Милицейская и мой помощник.
— НКВД не допускать без вас. Фотографии работников, приезжавших в область за последний месяц, собрать через обком и железную дорогу. Показывать по одной серии, порядок зафиксировать.
Прокурор попросил письменное подтверждение. Орлов продиктовал.
В это время в организационном отделе ЦК принимали первую справку по внутреннему указанию Кагановича. Курьер из Западной области привёз восемнадцать фамилий. В сопроводительном письме первым стоял Семён Петрович Беляев — «освобождён, продолжает враждебную деятельность».
Заведующий отделом прочитал строку, зачеркнул слово «освобождён» и написал сверху: «скрылся».
Потом положил справку в незарегистрированную папку с фамилией Кагановича.
На подшипниковом заводе Баженова вернули к проходной в 16:50. Пропуск ему не отдали. У ворот ждали директор, помощник Орджоникидзе и районный секретарь. Прокурорский работник читал протокол снятия, держа лист на весу.
— Причина отстранения: принадлежность к оппозиции в 1927 году, — сказал он. — Угроза уничтожения документов не указана. Влияние на свидетелей не указано. Нарушение безопасности не указано.
Районный секретарь застегнул пальто.
— Партийное недоверие в вашей форме не помещается.
— Тогда оформляйте партийное взыскание. Пропуск на завод здесь при чём?
— Он руководит двумя сотнями людей.
Директор показал на трубы цеха. Дым над одной из них шёл слабее.
— Уже не руководит. И две сотни стоят.
Баженов слушал, прижимая к боку свёрнутый рабочий халат. Потом спросил:
— Мне в цех можно?
— После досмотра шкафа, — сказал помощник Орджоникидзе. — Вместе с директором и комиссией. Ничего один не трогаешь.
— Новый начальник калибр ставил?
— Ставил.
— Сломал?
Директор ответил:
— Пока нет.
— Тогда пустим.
У шкафа нашли две тетради расчётов, набор шаблонов и письмо из Харькова о задержке инструментальной стали. Районный секретарь потребовал изъять письмо: в нём критиковался план снабжения. Прокурорский работник отказался считать производственную переписку политическим материалом.
Баженов проверил приспособление и показал мастеру задир на направляющей. Новый начальник затянул крепление не в той последовательности. На исправление ушло двадцать три минуты. В 18:06 линия дала первое годное кольцо.